Страница 6 из 113
Но А-Шу успел заметить этот взгляд. В нём не было осуждения. Только одобрение — короткое, сухое, мужское. Такое же, как у Даганя, только с другой стороны.
Он опустил голову и принялся за еду. Во рту всё ещё саднило, но он не жаловался.
Она промолчала, но что-то поняла. Приёмный отец, узнав о случившемся, ничего не сказал. Только глянул на А-Шу долгим взглядом и усмехнулся, как будто одобряя.
* * *
Больше Дагань и его компания к нему не приставали. Они обходили его стороной, а в деревне поползли слухи: «этот подкидыш — злой, он укусил Даганя как собака». Кто-то осуждал, кто-то посмеивался.
А-Шу не обращал на это внимания. Он сидел на камне у дома и смотрел на восток.
Когда А-Шу подрос и начал понимать, что происходит вокруг, в горах стали появляться беженцы. Они шли с востока, оттуда, где полыхала война. Оборванные, голодные, с пустыми глазами, они рассказывали о том, что города горят, людей режут тысячами, а тайпины, которых они называли «небесными воинами», творят такие вещи, что волосы встают дыбом.
А-Шу слушал их рассказы, сидя на камне у дома. Он не плакал, не жалел. Он запоминал. Слова ложились в голову, как камни в мешок.
Однажды, когда они сидели у костра — приёмный отец, А-Шу и ещё двое мужчин из деревни, — разговор зашёл о тайпинах. Взрослые говорили о них, понижая голоса, как будто боялись, что их услышат даже в горах. А-Шу сидел в стороне, но слушал.
— Тайпины, — говорил приёмный отец, помешивая угли палкой. — Им нужна только кровь.
— Зачем? — спросил А-Шу, глядя в огонь. Голос его прозвучал тихо, но взрослые замолчали. Он не поднимал глаз, но чувствовал, как они смотрят на него.
— Чтобы менять мир, — сказал приёмный отец после паузы.
— А зачем менять мир? — А-Шу поднял голову. В свете костра его лицо казалось бледным и сосредоточенным, как у старика.
— Потому что старый им не нравится, — ответил отец, и голос его был ровным, но в нём слышалась какая-то усталость.
— А если новый не понравится другим?
Тишина. Слышно было только, как потрескивает костёр, как ветер шуршит в сухой траве за спиной. Приёмный отец смотрел на него долго — так долго, что А-Шу почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не отвел взгляда.
— Ты слишком много думаешь для своих лет, — сказал отец наконец. В голосе его не было злости, только удивление — и ещё что-то, похожее на тревогу.
А-Шу ничего не ответил. Он снова уставился в огонь, чувствуя на себе взгляды взрослых. Он знал, что они смотрят на него странно — как на чужого. Он привык к этому. Но внутри него шевелилось то же чувство, что и всегда: он знает больше, чем говорит. И не может объяснить, откуда это знание взялось.
А-Шу не ответил. Он смотрел на дорогу, по которой уходили беженцы, и думал о том, что мир большой, а он застрял в этой дыре. И что однажды он должен будет уйти.
В те ночи, когда все засыпали, А-Шу лежал с открытыми глазами и пытался понять, откуда в его голове появляются чужие знания. Он знал, что тайпины не победят — не потому, что кто-то ему сказал, а просто знал. Он знал, что где-то есть страны за морем, где люди ездят в железных коробках и стреляют из орудий, которые бьют на десять ли. Он никогда не видел их, но мог описать, как они выглядят. Это пугало его. Он думал, что, может быть, он сошёл с ума. Может быть, он видит сны наяву. Но когда он пытался забыть, знания не уходили — они ждали своего часа, как старые книги, которые нельзя открыть.
* * *
К пяти годам А-Шу уже знал несколько иероглифов. Он не знал, откуда они взялись в его голове. Они просто были там — как камни, которые всегда лежали у дороги. Иногда, глядя на какую-нибудь вывеску или надпись на камне, он вдруг понимал, что это значит. Это пугало его. Он не мог объяснить, откуда берутся эти знания, и боялся, что если кто-то узнает, его сочтут бесноватым или, хуже того, колдуном.
Однажды вечером, когда приёмный отец сидел при свете лампы и что-то записывал, А-Шу подошёл к нему. Он стоял рядом долго, не решаясь заговорить. Потом, собравшись с духом, сказал:
— Научите меня читать.
Крестьянин поднял голову и посмотрел на него с удивлением.
— Зачем тебе?
— Хочу знать, что написано, — ответил А-Шу, глядя в пол. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что он уже знает некоторые иероглифы, что они приходят к нему сами, как чужие голоса в голове, и он хочет понять, что это такое.
Крестьянин долго смотрел на него. Потом вздохнул, отложил кисть и пододвинул к нему лист бумаги.
— Садись, — сказал он. — Начнём с простого.
Он вывел несколько простых иероглифов — «человек», «дерево», «огонь», «вода». Объяснил, что они означают, как произносятся, как пишутся. А-Шу слушал внимательно, кивал, повторял за ним, стараясь, чтобы его пальцы, сжимающие кисть, слегка дрожали — как у того, кто делает это впервые.
Но внутри он знал: некоторые из этих иероглифов он уже видел. Не здесь, не на бумаге. Они возникали в его голове сами по себе, в те ночи, когда он лежал с открытыми глазами. Он не знал, откуда они взялись, но чувствовал, что они — часть чего-то большего, что он пока не мог понять.
— Попробуй сам, — сказал крестьянин, протягивая ему кисть.
А-Шу взял кисть, обмакнул в тушь и написал иероглиф «дерево». Медленно, неуверенно, с нажимом — так, как будто делал это впервые. На самом деле он мог бы написать его быстрее и лучше, но он сдерживал себя. Ему казалось, что если он покажет, что уже умеет, его сочтут странным. А он и так был странным.
— Неплохо, — сказал крестьянин, глядя на его работу. — Для первого раза.
А-Шу опустил голову, скрывая взгляд. Внутри него поднималось странное чувство — смесь стыда и облегчения. Стыда за то, что он скрывает, и облегчения от того, что его пока не разоблачили.
Он решил, что будет учиться медленно, как все дети. Что не будет показывать того, что уже знает. Что будет ждать — как всегда. Он не знал, откуда в его голове появляются эти иероглифы, эти образы далёких городов и железных дорог, но он понимал одно: если он покажет их кому-то, его жизнь изменится. И не в лучшую сторону.
— Завтра ещё позанимаемся, — сказал крестьянин, забирая бумагу. — А теперь иди спать.
А-Шу кивнул и пошёл в угол, на свою циновку. Он лёг, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него зреет новое знание — знание того, что он должен быть осторожным. Что он не должен быть слишком умным. Что он должен ждать.
* * *