Страница 5 из 113
— У нас свои законы, — сказал Дагань. — А ты чужой. Не хочешь биться — уходи из деревни. Но если уйдёшь, мы тебя всё равно найдём, — Дагань явно настроился на хорошую драку, но А-Шу стоял молча. Его руки тряслись, но не от страха — от ярости, которую он сдерживал. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Я не уйду, — сказал он тихо. Голос был низким, почти чужим.
— Тогда получишь.
Дагань замахнулся — и это было то, чего А-Шу ждал. В какой-то миг страх исчез, и его тело среагировало быстрее головы. Он нырнул вниз, под руку, и со всей силы ударил Даганя в пах — прямо, резко, как его учил приёмный отец, когда показывал, как валить кабана. Только кабаны были крупнее. Дагань издал сдавленный хрип, согнулся, но не упал. Он просто разозлился ещё сильнее.
Дагань схватил А-Шу за шиворот — пальцы его были как клещи — швырнул на землю и прижал коленом грудь. Сверху нависло его красное, перекошенное лицо. Удар. Левой рукой — по скуле. Правой — в глаз. Потом ещё раз, в губу. А-Шу закрывался руками, но удары пробивали защиту. Во рту расплылся металлический вкус крови, голова загудела, и в ушах зашумело, как будто внутри завёлся рой пчёл. Он чувствовал, как земля давит в спину, а каждый удар отдаётся в позвоночнике.
Он не кричал. Он смотрел в глаза Даганю — и тот, заметив этот взгляд, на секунду замер. Там было что-то такое, от чего злость на миг уступила место неуверенности. Этого было достаточно. А-Шу рванулся вперёд и изо всех сил укусил его за руку — не как человек, как зверь, вцепившись зубами в мякоть. Дагань взвыл, отдёрнул руку, и хватка ослабла. А-Шу вывернулся, нашарил рядом камень — холодный, шершавый, — и ударил. Один раз, в плечо, чтобы не убить, а просто остановить. Дагань пошатнулся, упал на колено, схватившись за плечо.
А-Шу встал. Он стоял тяжело дыша, вытирая рукавом кровь с разбитой губы. Его сердце билось где-то в горле. Он смотрел на троих сверху, и его взгляд был таким, что двое других, ещё секунду назад готовые напасть, вдруг замерли. Они видели его лицо — избитое, но с глазами, в которых горел ледяной огонь.
— Ещё кто хочет? — спросил А-Шу. Голос прозвучал тихо, но в нём была сила, которой они не ожидали. Тишина. Только ветер свистел на склоне. А-Шу перевёл взгляд на Даганя. Тот корчился на земле, из плеча сочилась кровь.
— Ты… ты ублюдок… я тебя… — простонал Дагань.
— Если ты ещё раз подойдёшь, — сказал А-Шу, чувствуя, как каждое слово тяжело даётся, — я возьму не камень, а нож. Понял? — Голос его дрогнул, но только самую малость.
Дагань не ответил. Он с трудом поднялся, придерживая плечо, и, прихрамывая, пошёл прочь. Двое других потянулись за ним, но на прощание один крикнул: «Погоди, мы ещё вернёмся!» — и это было похоже на попытку сохранить лицо, потому что в голосе не было уверенности.
А-Шу остался один. Он постоял, пока его не перестало трясти. Сделал глубокий вдох, чувствуя, как каждое ребро отзывается болью. Затем подошёл к ручью, наклонился и начал умываться. Холодная вода обожгла разбитые губы. Он смотрел на своё отражение — распухший глаз, ссадина на скуле, запёкшаяся кровь. И вдруг внутри разлилось спокойствие, которого он не ожидал.
В тот день он понял две вещи. Первая: он может защитить себя. Вторая: когда бьёшь, надо бить так, чтобы больше не захотели. Он сел на траву, глядя на воду, и долго не двигался. Козы паслись рядом, не обращая на него внимания. Где-то внизу, в деревне, тявкнула собака.
Он вернулся домой к вечеру, когда солнце уже спряталось за горами, оставив на небе только алую полосу. В доме было тихо — слышно было только, как потрескивает масляная лампа на столе. Он вошёл, стараясь ступать как можно тише, но приёмная мать — она всегда чувствовала его ещё до того, как он переступал порог — уже ждала. Она сидела на низкой скамье, что-то перебирая в корзине, но, увидев его лицо, замерла и уронила руку. Глаза её расширились.
— Небо! — выдохнула она. — Кто это сделал?
А-Шу хотел было сказать правду: Дагань. Втроём напали. Я защищался. Но слова застряли в горле. Он смотрел на неё — на её нахмуренные брови, на то, как она сжала пальцами край передника, — и вдруг понял, что не может этого сказать. Не потому, что боялся. Потому что знал: если он скажет, она пойдёт к отцу, отец — к Даганю, а Дагань, как и все в этой деревне, не прощает доносчиков. Это будет означать войну. Долгую, грязную. И ему не нужна была война. Ему нужен был покой, чтобы ждать.
— Я упал, — сказал он, отводя взгляд.
— Врёшь, — сказала она, и голос её был низким, твёрдым, без злобы, но с такой уверенностью, что у А-Шу защемило под ложечкой.
— Я не вру, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя губы всё ещё болели и он чувствовал, как на языке пульсирует привкус крови. — Я упал.
Она долго смотрела на него. Её взгляд ощупывал его лицо — распухший глаз, ссадину на скуле, разбитую губу, — и А-Шу чувствовал себя так, будто она видит всё, что он пытается скрыть. Он не знал, что она видит там. Надежду, страх, стыд — всё это смешалось в нём, и он не мог их разделить. Он просто стоял и молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
— Упал, значит, — повторила она медленно, и в голосе её не было ни осуждения, ни веры. Только усталость. Та самая усталость, которую А-Шу уже научился различать у взрослых: они знают больше, чем говорят, но молчат, потому что иногда молчание — единственная защита.
Она ничего не сказала больше. Не позвала отца, не начала допрашивать, не полезла с примочками. Она только подошла к нему, взяла его лицо обеими руками и коротко, молча, провела пальцами по щеке — там, где вздулся синяк. Её пальцы были шершавыми, пахли травой и дымом. Она посмотрела ему в глаза — долго, как будто хотела что-то там найти, — а потом просто отпустила и отвернулась.
— Иди умойся, — сказала она. — Ужин стынет.
А-Шу кивнул и пошёл к рукомойнику, стоявшему в сенях. Вода была холодной, и, когда он умывался, разбитая губа защипала так, что он поморщился. Он посмотрел на своё отражение в тёмной воде — и увидел того же мальчика, который стоял сегодня у ручья. Те же глаза. Тот же взгляд. Только теперь в них была не злость, а что-то другое — какая-то тихая, спокойная решимость.
За его спиной, в доме, приёмная мать тихо вздохнула — один раз, коротко, почти беззвучно. И продолжила накрывать на стол.
А-Шу вернулся в комнату и сел на своё место. В углу спали дети. Отец, приёмный, посмотрел на него мельком — и ничего не сказал. Только глянул, потом хмыкнул, усмехнулся в усы и снова уткнулся в свою миску.