Страница 4 из 113
Глава 2: Саньцзявань
Деревня, куда привезли мальчика, называлась Саньцзявань — Три Дома у Оврага. Жило в ней всего три десятка дворов, разбросанных по склонам так, что один дом не видел другого. От большой дороги до неё было два дня пути — сначала по каменистой тропе, потом через перевал, а потом вниз, в ущелье, где даже днём было сумрачно от высоких скал.
Чужие сюда не совались. Не потому, что не знали дороги, — знали. Но те, кто пробовал, назад не возвращались. Местные говорили: «У нас свои законы». И это означало, что любой, кто приходил без спроса, мог уйти только ногами вперёд. Разбойники, прознав про характер тамошнего народа, обходили эти места стороной. Тайпины, даже в самые отчаянные годы, не лезли в эти горы — слишком дорого обходилась каждая вылазка, а добычи было мало.
Крестьянин, который взял мальчика, был из этих мест. В молодости он уходил в долину, нанялся к господину, служил несколько лет, знал грамоту и счёт. Потом вернулся, женился, обзавёлся домом. Среди односельчан он считался «бывалым» — тем, кто видел мир за горами. Именно ему старый слуга передал младенца, когда привёз его в деревню. Сказал только: «Береги до времени». И ушёл.
— Как зовут? — спросила жена, глядя на младенца.
— А-Шу, — ответил мужчина. — Будешь звать его А-Шу.
— Чей он?
— Не твоего ума дело.
Жена не спросила больше. Она знала: если муж говорит «не твоего ума», значит, это опасно. Она взяла ребёнка, покормила и положила в колыбель к своим.
А-Шу рос быстро. К двум годам он уже ходил, к трём — говорил почти как взрослый. Но мальчик говорил мало. Не привлекал внимания к себе. Чаще всего, он просто смотрел и слушал. Это не могло не привлечь внимания. Соседи перешёптывались о том, что приёмыш в доме Лао Хуана какой-то странный. Не плачет, не капризничает, не играет с другими детьми. Сидит на камне у дома и смотрит куда-то вдаль, как будто ждёт чего-то. Или кого-то.
— Он не от мира сего, — сказала однажды приёмная мать. — Слишком серьёзный. Наши вон, и дня не проходит, чтобъ чего-нибудь не учудили, а этот… — она не договорила, но мысль и так была понятна.
— Он господский, — ответил муж. — Господские все такие.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Не спрашивай.
А-Шу слышал эти разговоры. Он уже понимал, что он не такой, как все. Не как дети в деревне, которые дрались, играли в бабки, гоняли свиней. Он сидел в стороне, смотрел и запоминал. Всё. Каждое лицо, каждое слово, каждую тень на склоне.
Но были и другие вещи — те, что он не мог объяснить. Иногда, глядя на закат, он вдруг вспоминал вид железной дороги, хотя никогда её не видел. Или чувствовал запах машинного масла, которого не было в горах. Ему казалось, что он знает, что случится через десять лет, через двадцать, но как только он пытался схватить это знание, оно ускользало. Оставалось только смутное ощущение: мир устроен не так, как кажется, и он, маленький мальчик в горной деревне, пришёл сюда из другого места. Не помнил — чувствовал.
Он не рассказывал об этом никому. Даже не знал, как объяснить.
* * *
В доме крестьянина было тесно. Четверо своих детей — трое парней и девчонка — спали на циновках в одной комнате с родителями. А-Шу постелили в углу, за перегородкой из циновок.
Старшие дети — особенно парни, которым было уже по десять-двенадцать лет, невзлюбили приёмыша с первого дня. Он был тихим, странным, не дрался, не бегал с ними, не просил есть. Он смотрел на них, и от этого взгляда становилось не по себе.
— Ты кто такой? — сказал Дагань, глядя на него сверху вниз. Они спали в одной комнате, ели за одним столом, и Дагань отлично знал, как зовут этого мальчишку. Он просто хотел услышать, как тот назовёт себя — или испугается, или промолчит. Дагань был выше его на голову, плечистый, с тяжёлыми кулаками, которые он любил сжимать, чтобы показать свою силу. А-Шу не отвёл взгляда.
— А-Шу, — ответил мальчик. Голос его был ровным, без дрожи.
— Дурацкое имя. — Дагань сплюнул под ноги. — Если будешь смотреть так, я тебя лупану,
В тот день А-Шу промолчал, но не перестал смотреть. Внутри у него что-то закипало — не страх, а холодная, тягучая злость, которую он не умел назвать. Он знал, что нельзя показывать слабость, что если сейчас опустить глаза, его будут бить всегда. Дагань же хмыкнул, но не тронул — в этом взгляде было что-то, что заставило его замешкаться. На секунду. Этого оказалось достаточно.
Но долго терпеть они не стали. Однажды, когда А-Шу пас коз на склоне — там, где трава была жёсткой, а ветер свистел в ушах, — к нему подошли трое. Дагань, его младший брат и один соседский парень, здоровый, с кривыми зубами. Они шли не спеша, как будто всё уже решили. А-Шу почувствовал это до того, как они заговорили: воздух стал плотнее, и тени на траве вытянулись.
— Опять сидишь и смотришь, — сказал Дагань. — Ты кто вообще? Подкидыш? Нашёл отец у дороги, притащил в дом.
— Я не подкидыш, — сказал А-Шу. Голос его дрогнул, но только чуть-чуть. Он поправил себя мысленно: нельзя показывать страх.
— А кто? У тебя отца нет.
— Есть, — пускай и тихо, но уверенно возразил мальчик.
— Где? — Дагань наклонился к нему, дохнув чесноком и кислым потом.
— Он есть, — повторил мальчик, упрямо уставившись на Даганя, который расхохотался. Смех разнёсся по склону, и его подхватили другие. От их смеха А-Шу стало жарко, щёки запылали, но он не опустил глаз.
— Нет у тебя отца, — сказал Дагань, отсмеявшись. — Ты ничей. И никто за тебя не заступится. Понял?
А-Шу не ответил. Он отвернулся и пошёл дальше, подгоняя коз, хотя его ноги и дрожали. Он не хотел смотреть на них, потому что если бы он снова встретился глазами с Даганем, то, наверное, бросился бы на него прямо сейчас. Это было глупо. Но его задетые чувство было сильнее разума.
Вот только Дагань не любил, когда его игнорировали. Он подскочил сзади и толкнул мальчика в спину. А-Шу не ожидал — он потерял равновесие и покатился по склону, больно ударившись плечом о камень. Земля хрустнула под щекой, во рту появился привкус пыли и крови — треснула губа. Колено пронзило острой болью, но он сразу вскочил, потому что не мог позволить себе лежать.
— Чего? — сказал Дагань, спускаясь к нему. — Не нравится?
Двое других стояли сверху, загораживая путь. Склон был крутым, и отсюда, снизу, они казались ещё больше.