Страница 68 из 113
Глава 17: Две базарные бабы
Лето 1877 года выдалось жарким и пыльным. А-Шу мотался между Аньхоем и Тяньцзинем, как челнок в ткацком станке, и за год привык к дороге так, что уже не замечал ни тряски, ни духоты, ни бесконечных постоялых дворов с их клопами и кислым чаем.
Отец дал ему статус — и работу.
После того, как Ли Жунцзы появился в списках сюцаев, держать его в тени сделалось невозможно. Ли Хунчжан, всегда умевший обращать необходимость в преимущество, решил: раз уж имя прозвучало, пусть оно работает. Он вызвал сына в Тяньцзинь и коротко, без церемоний, объявил:
— Ты теперь мой личный помощник по особым поручениям. Это не должность — это обязанности. Будешь ездить туда, куда я пошлю, смотреть на то, что я скажу, и докладывать. Никаких иллюзий: ты не чиновник, ты мои глаза и уши.
Так началась новая жизнь. А-Шу мотался между провинциями — проверял арсеналы, инспектировал гарнизоны, возил пакеты, которые нельзя было доверить обычным курьерам. Иногда отец посылал его на встречи с купцами, иногда — на тайные переговоры с людьми, чьи имена не должны были звучать в официальных отчётах. Он учился на ходу: читал людей, запоминал лица, выслушивал жалобы и обещания, разбирался в ценах на сталь и зерно.
Домой он возвращался редко. Поместье в Аньхое стало местом, куда он заезжал раз в два-три месяца — отоспаться, повидать Чэнь Юэ, провести тренировку с отрядом и снова в дорогу. Ли Чжаоцин, глядя на его осунувшееся лицо, однажды заметил:
— Ты становишься похож на отца. Он тоже не умеет сидеть на месте.
— Я не он.
— Будешь. Лет через двадцать, — с кривой усмешкой заметил дядя, а А-Шу подумал, что он, очень может быть, что прав.
Цзинфан тем временем устроился в секретариат Ли Хунчжана — на тёплое, спокойное место, где требовалось переводить английские депеши и составлять доклады. Работа была не пыльная, но важная: иностранные послы слали ноты протеста, и разбираться с ними приходилось быстро. Цзинфан справлялся блестяще.
И он не упускал случая поиздеваться над младшим братом.
— Ну что, опять в дорогу? — спрашивал он, когда А-Шу заезжал в Тяньцзинь, пропылённый и уставший и усаживался на диван в кабинете брата, — А я вот сегодня выпил чаю с французским консулом. Он, знаешь ли, очень мил, когда не требует концессий.
— Рад за тебя, — ядовито ответил взмыленный А-Шу, откинув голову и пътаясь хоть немного прикорнуть перед тем, как его вызовет отец.
— А я за тебя — нет. Ты выглядишь как человек, который ночевал в поле.
— Я и ночевал в поле.
— Я знаю. Поэтому и сочувствую, — ехидно усмехнулся брат, за что А-Шу бросал в него подушкой, но без злобы. Он понимал: брат не просто дразнится. Цзинфан, всю жизнь бывший приёмным, наконец получил место, которого заслуживал, — и наслаждался этим. А А-Шу, всю жизнь прятавшийся, наконец получил свободу передвижения — и наслаждался ею. Каждый по-своему.
Однажды вечером, когда они сидели в кабинете отца и ждали его возвращения с совещания, Цзинфан вдруг стал серьёзным.
— Ты не устал? — спросил он.
— Устал. Но это не важно.
— Важно. Ты себя загнал. Отец тебя не жалеет.
— Отец меня учит. Это разные вещи.
— Может быть. — Цзинфан помолчал. — Но ты знаешь, что говорят в канцелярии? Что «Старый лис» готовит из младшего сына замену себе. А законный наследник сидит над книгами и никуда не ездит.
А-Шу повернулся к брату.
— Кто говорит?
— Разные люди. Секретари, чиновники. Им скучно, они сплетничают.
— Пусть сплетничают. Я не ищу места наследника.
— Я знаю. — Цзинфан посмотрел на него долгим взглядом. — Но они не знают. И госпожа Чжао не знает. Ты бы видел её лицо, когда она слышит, что ты снова в разъездах. Она думает, отец готовит тебя к чему-то большому.
— Может, и готовит, — сказал А-Шу. — Но не к тому, о чём она думает.
— А к чему?
— К войне. — сказал он спокойно, на что Цзинфан моргнул.
— К какой войне? Вроде как у нас сейчас все спокойно, нет?
— Не совсем. — А-Шу помолчал, подбирая слова. — Япония строила броненосцы, пока мы спорили о налогах. Россия смотрит на север. Французы — на юг. Англичане держат порты. Я так думаю… Война придёт со всех сторон сразу, и когда это случится, нам понадобятся не только чиновники, но и командиры. Отец это знает.
— И поэтому гоняет тебя по гарнизонам и арсеналам?
— Да. Он не готовит меня в наследники. Он готовит меня в командиры. Это разные вещи. — А-Шу говорил так, словно был обречён, из-за чего Цзинфан надолго замолчал.
— Ты правда так думаешь? Или просто хочешь, чтобы так было?
— Я это знаю. Он никогда не говорит прямо, но я читаю между строк. У него нет времени на сантименты. Если он тратит время на меня — значит, у него есть план.
— И ты согласен быть частью этого плана?
— Я всю жизнь был частью его плана, — сказал А-Шу. — Разница в том, что теперь я знаю, в чём он состоит.
— Мне бы твою уверенность, — покачал головой Цзинфан.
— Это не уверенность. Это опыт. Я видел, как он работает. Как думает. Как расставляет фигуры на доске. Он никогда не делает что-то просто так.
— Знаю. — Цзинфан вздохнул. — Но иногда мне кажется, что он видит нас не как сыновей, а как инструменты. Ты — меч. Я — кисть. Цзиншу — печать. Каждому своя роль.
— Может, и так. Но инструменты, которые он выбирает, — лучшие. И он не бросает их, даже когда они ломаются.
— Ты о себе?
— Я о нас. Обо всех троих. — сказал он, а Цзинфан помолчав, неожиданно сказал.
— Знаешь, что самое странное? Я никогда не чувствовал себя приёмным. Он всегда относился ко мне как к родному. Даже когда появился ты — ничего не изменилось. А вот Цзиншу… он вроде законный, а как будто чужой.
— Это не отец его таким сделал. Это госпожа Чжао. Да и с чего тъ вдруг о нем вспомнил? — Цзинфан пожал плечами.
— Сам не знаю. Наверное, потому что он — третья часть. Ты, я и он. Три сына. Три судьбы. И каждая по-своему сломана.
— Моя не сломана.
— Твоя — погнута, но выправлена. Моя — склеена из осколков. А его — ещё неизвестно. Может, он вырастет и удивит нас всех. А может, так и останется маменькиным наследником.
— Это его выбор.
— Выбор? — Цзинфан усмехнулся. — Ему одиннадцать. Какой у него выбор? Он делает то, что говорит мать. Как я когда-то делал то, что говорил отец. Как и ты, кстати.