Страница 65 из 113
В начале осени он выехал в Нанкин. Город встретил его знакомыми запахами: речная сырость, угольный дым, жареный кунжут. Здесь он когда-то вошёл в дом отца через заднюю калитку. Здесь стоял у стены с подносом. Здесь впервые увидел госпожу Чжао. И теперь он возвращался сюда как соискатель.
Экзамен проходил в длинных приземистых бараках за высокой стеной — «клетках для учёных», как их называли в народе. А-Шу прибыл за три дня до начала. С ним был Цзинфан и двое слуг, но в экзаменационный двор он вошёл один. Таков был закон: ни книг, ни помощников, ни подсказок. Только ты, бумага и кисть.
Три дня в тесной келье. Каменный пол, циновка, стол, табурет и корзина с едой, которую проверяли так тщательно, что булочки разрезали пополам, а рис прощупывали палочками. Никто не имел права войти или выйти. Если ты заболел — терпи. Если не можешь терпеть — твоя фамилия вычёркивается из списков.
Когда экзаменатор — сухонький старик с равнодушным лицом — вошёл и продиктовал тему, А-Шу почувствовал, как внутри всё сжалось. «О том, что благородный муж не есть орудие».
Цзинфан гонял его по этой теме. Он знал её. Знал, какие нужны цитаты, какие толкования, какой должен быть вывод. Но одно дело — писать дома, под тёплой лампой, а другое — здесь, в холодной келье, когда на кону твоё будущее.
«Не думай. Пиши», — сказал он себе. И начал писать.
Три дня он почти не спал. Писал, проверял, переписывал. Ел холодный рис, пил остывший чай. Иногда застывал, глядя в стену, и повторял про себя цитаты из канона. «Учитель сказал…» «Мэн-цзы говорил…» В голове крутились строки, которые ещё полгода назад казались ему чуждыми и неподъёмными. Теперь они приходили сами — не как откровение, а как результат долгой, упорной работы.
На третий день он перечитал написанное в последний раз и отложил кисть. Руки дрожали от усталости, но внутри было спокойно. Он сделал всё, что мог. Когда он вышел из кельи, солнечный свет ударил в глаза. У ворот его ждал Цзинфан.
— Ну что?
— Не опозорил, — ответил А-Шу. — Кажется.
Через неделю объявили результаты первого этапа. Ли Жунцзы — в списке допущенных ко второму туру. Второй этап был короче — два дня. Сочинение и стихи. Третий — устный, перед комиссией. А-Шу отвечал спокойно, без блеска, но без ошибок. Он знал: уездный экзамен — это только начало. Он не должен сиять. Он должен пройти.
И он прошёл. Через месяц на воротах экзаменационного двора вывесили окончательные списки. Ли Жунцзы значился в числе получивших степень сюцая. Не первым, не последним. Где-то в середине, среди десятков других имён.
Никакого шума это не произвело. Для большинства соискателей, их родственников и просто зевак Ли Жунцзы был никем. Ещё один сюцай из провинции, один из сотен. Мало ли всяких Ли в Поднебесной? Имя как имя — ничего не говорящее, ни с чем не связанное. Его не обсуждали в очередях, не перешёптывались за спиной, не передавали из уст в уста.
Вот только те, кому нужно было знать, — знали. В Нанкине старый секретарь, помнивший А-Шу ещё мальчишкой с подносом, увидел знакомую фамилию в списках и понимающе кивнул. В Пекине, в Запретном городе, Цыси получила короткую записку от своих людей и, прочитав её, усмехнулась: «Мальчишка вырос». В Тяньцзине Ли Хунчжан перечитал письмо от сына и убрал его в стол — туда же, где лежали самые важные бумаги.
А-Шу тем временем вернулся в поместье. Цзинфан, когда они дошли до порога, усмехнулся.
— Ну вот, — сказал он. — Ты теперь сюцай. И никто даже не догадывается, что это, вообще-то, событие.
— А должно? — уставший с дороги А-Шу не очень понял, что имеет ввиду брат.
— Некоторые на твоём месте уже разослали бы приглашения на банкет. Старший родной сын Ли Хунчжана сдал первый экзамен! — иронично на распев произнес он, на что А-Шу поморщился.
— Я не некоторые. Пусть думают, что я просто парень из поместья.
— Так ты и есть парень из поместья.
— Вот и отлично. Пусть так будет и дальше.
Они прошли в дом. А-Шу чувствовал странное удовлетворение — не гордость, не триумф, а спокойную уверенность человека, который сделал первый шаг. Он сдал экзамен под своим настоящим именем, и мир не рухнул. Враги не набросились, тайны не раскрылись, небо не упало на землю. Кому надо, тот знает. Остальным — незачем.
И А-Шу продолжил. Впереди были годы подготовки к провинциальному экзамену. Но первый шаг сделан. Он больше не был безымянным учеником. Он был Ли Жунцзы — сын наместника Чжили, признанный государством сюцай, человек, имеющий право сдавать следующий экзамен. И он был к этому готов.
* * *
Но пока А-Шу строил планы в Аньхое, в Тяньцзинь из Пекина на всех порах неслась повозка. Госпожа Чжао Сяолянь прибыла в резиденцию наместника без предупреждения.
Она выехала на рассвете, взяв с собой только двух служанок. Всю дорогу она молчала, сжимая в руках нефритовые чётки, и служанки не смели к ней обращаться. Они знали этот взгляд — спокойный снаружи и кипящий внутри.
К полудню они добрались до Тяньцзиня. Город встретил её шумом и пылью, но она не замечала ничего. Её мысли были заняты одним: он позволил! После всех этих лет — позволил! Мальчишка, которого она считала похороненным в безвестности, вдруг вынырнул из тени и встал рядом с её сыном. Нет, не рядом — впереди!
В резиденцию наместника она вошла без доклада. Старый привратник, прекрасно знающий о характере их госпожи, побледнел и отступил в сторону, не сказав ни слова. Секретарь в приёмной попытался что-то сказать — «Госпожа, позвольте доложить…» — но осёкся под её взглядом и исчез, как не бывало. Она миновала коридор, даже не заметив, как слуги прижимаются к стенам. Дверь кабинета она открыла сама — без стука, без предупреждения, одним резким движением.
Ли Хунчжан поднял голову от бумаг. Его лицо не изменилось — он всегда умел держать лицо, — но пальцы, державшие кисть, чуть дрогнули. Этого было достаточно. Она заметила.
— Оставьте нас, — сказал он секретарю, который мялся в дверях. Голос его был спокоен, но в нём прозвучала та особая интонация, которую он приберегал для самых трудных разговоров. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. В комнате пахло тушью, старой бумагой и чем-то ещё — может быть, страхом. Но страхом не её.
— Здравствуй, супруг. Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала она, не сводя с него упрямого взгляда. Она не кричала. Не плакала. Не заламывала рук. Она стояла посреди кабинета, прямая, как клинок, и смотрела на мужа. Чётки в её пальцах перебирались медленно, размеренно — единственное, что выдавало её волнение.