Страница 64 из 113
Глава 16. Сюцай Ли
Жизнь продолжалась. Траур закончился, империя вступила в эпоху Гуансюя, а в поместье Ли потянулись будни — тренировки, книги, письма. Но теперь у А-Шу появилась цель, которой не было раньше.
— Ты серьёзно? — спросил Цзинфан, когда А-Шу однажды вечером сел напротив него с кипой книг. — Ты хочешь сдавать экзамены?
— Да.
— Ты же всегда говорил, что это пустая трата времени?
— Я передумал.
Цзинфан долго смотрел на него, потом усмехнулся.
— Из-за отца?
— Из-за себя. — А-Шу помолчал. — Я не могу вечно прятаться. Если я хочу что-то изменить, я должен иметь право голоса. А право голоса в этой стране дают только экзамены.
— Ну, тогда садись. — Цзинфан подвинул ему стопку тетрадей. — Начнём с «Четверокнижия». Ты его, конечно, читал…
— Читал, — говорит он уверенно.
— Читать мало. Надо знать так, чтобы тебя разбудили среди ночи и ты процитировал всё без запинки, — Цзинфан говорил и говорил, а вот А-Шу постепенно осознавал, в какое же дерьмо только что наступил по своей юношеской наивности.
Вскоре после этого разговора А-Шу написал отцу письмо. Короткое, сдержанное — он не умел иначе.
«Господин. Я хочу сдавать экзамены. Прошу вашего разрешения».
Он не был уверен, что отец позволит. Слишком много лет его прятали, слишком много усилий ушло на то, чтобы сохранить его имя в тайне. Но Цзайтянь умер. Двор изменился. И А-Шу чувствовал: время пришло.
Ответ отца пришёл через две недели. Тяжёлый конверт с сургучной печатью. А-Шу вскрыл его и прочитал.
«Сын мой. Ты решил сдавать экзамены. Это правильное решение. Я ждал его давно. Ты спрашиваешь, под каким именем сдавать. Отвечаю: под своим. Ты сдаёшь экзамены не как А-Шу. Не как безымянный ученик из поместья. Ты сдаёшь их как Ли Жунцзы. Сын Ли Хунчжана от первой жены, госпожи Чжоу.
Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь, что это опасно. Что враги узнают. Что госпожа Чжао будет в ярости. Что те, кто пытался убить тебя, попробуют снова. Всё это правда. Но правда и другое: ты достаточно взрослый, чтобы носить своё имя. Ты достаточно силён, чтобы защитить себя. И ты достаточно умён, чтобы не наделать глупостей.
Императора Тунчжи больше нет. Двор изменился. Цыси правит железной рукой, и те, кто был моими врагами, сейчас либо затаились, либо мертвы. Время прятаться прошло. Пришло время встать и заявить о себе. Ты — мой сын. Хватит! Сдавай экзамены. Под своим именем. Пусть все знают: у Ли Хунчжана есть еще один сын. Твой отец».
А-Шу перечитал письмо трижды. Руки дрожали. «Ты — мой сын. Хватит». Эти слова жгли бумагу. Цзинфан, зашедший в комнату, застал его с письмом в руках.
— Что пишет отец?
— Он пишет, что я должен сдавать экзамены под своим настоящим именем. — заторможенно ответил он, а Цзинфан замер. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.
— Наконец-то. Я столько лет ждал этого, — брат говорил медленно, словно боялся спугнуть этот момент.
— Ты не злишься? — спросил Жунцзы с потаённым страхом.
— На что? На то, что ты станешь Ли Жунцзы? Ты всегда был им. Просто теперь об этом узнают все. — Он сел напротив и посмотрел на брата. — Но… Ты же понимаешь, что это значит? Если ты сдашь экзамены под своим именем, обратной дороги не будет. Ты больше не сможешь прятаться. Ты станешь мишенью.
— Ты говоришь точь-в-точь как отец. Почти слово в слово.
— Значит, мы оба правы, — пожал брат плечами, а Ли Жунцзы сложил письмо и убрал его в шкатулку.
— Тогда за работу. Если я сдаю как Ли Жунцзы, я должен сдать так, чтобы ни у кого не осталось сомнений: этот сын достоин своего отца.
— Вот это правильный настрой. Садись. До экзамена несколько месяцев. Я тебя так натаскаю, что экзаменаторы рыдать будут.
* * *
Лето 1875 года выдалось душным и долгим. А-Шу готовился к уездному экзамену так, как не готовился ни к чему в жизни. Цзинфан гонял его безжалостно — проверял сочинения, заставлял переписывать, находил ошибки там, где А-Шу их не видел.
— Ты рассуждаешь как математик, — говорил он. — У тебя всё по полочкам: довод, контрдовод, вывод. Логично, стройно, ясно. И неправильно.
— Почему неправильно? — А-Шу искренне не понимал, почему составленный им правильный логичный текст был неправильным
— Потому что экзаменатору не нужна твоя логика. Ему нужно, чтобы ты показал знание канона. Чтобы ты процитировал «Луньюй» к месту, сослался на Мэн-цзы, привёл толкование Чжу Си и ни на шаг не отступил от того, что написано у древних. Ты должен не думать, ты должен показывать, что ты прочитал всё, что нужно, и запомнил всё, что нужно. Думать будешь потом. Если доживёшь, конечно, — иронично закончил брат, на что А-Шу покачал головой.
Так и поверлось. А-Шу вздыхал и переписывал сочинение заново. Западные науки давались ему играючи — математика, география, языки. Его двойная память, память о прошлой жизни, словно уже содержала их в себе. Но конфуцианский канон был другим. В прошлой жизни он никогда не читал «Луньюй», не зубрил Мэн-цзы, не разбирал толкования Чжу Си и других классиков. Всё это было новым — по-настоящему новым. И оно сопротивлялось.
— Почему с математикой так легко, а с этим — как сквозь камень? — пробормотал он однажды.
— Не знаю, почему тебе легко с математикой, — ответил Цзинфан. — Но с конфуцианским каноном трудно всем. Может быть ты в первый раз в жизни столкнулся с тем, что не даётся само?
А-Шу промолчал. Но в глубине души он понимал: брат прав. Та, прошлая жизнь дала ему многое, но не всё. И теперь ему предстояло научиться узнавать самому. Без подсказок. Без чужой памяти. Своими силами.
Он не сдавался. Вставал затемно, садился за книги, повторял, пока иероглифы не начинали плыть перед глазами. Писал, пока пальцы не сводило судорогой. И постепенно камень начал поддаваться.
Где-то к концу второго месяца подготовки он вдруг поймал себя на том, что цитирует «Луньюй» без запинки. Где-то к концу третьего — написал сочинение, которое Цзинфан прочитал и не нашёл, к чему придраться.
— Неплохо, — сказал брат, и это «неплохо» из его уст стоило стало долгожданной наградой за его старания.
А-Шу выдохнул. Он знал: до совершенства ещё далеко. Но он больше не был беспомощен. Он учился — не благодаря прошлой жизни, а вопреки её отсутствию. Он учился сам. И это знание, добытое потом и упрямством, стоило больше, чем все дары его тайной памяти.