Страница 63 из 113
— Тогда всё правильно, — сказала она. — Потому что тех, кого помнят, не умирают до конца.
А-Шу смотрел на их руки — его большую, грубую от тренировок, и её маленькую, с обломанными ногтями, — и чувствовал, как внутри что-то оттаивает.
Они просидели у реки до темноты. А когда вернулись в поместье, Цзинфан, увидев их вместе, ничего не сказал. Только посмотрел на А-Шу долгим взглядом и молча налил ему чаю.
Ночью А-Шу достал шкатулку с письмами Цзайтяня. Перечитал их все — одно за другим. Последнее, написанное за неделю до смерти, он перечитал трижды.
«Я хочу, чтобы ты был здесь. Возвращайся скорее».
Он закрыл шкатулку и задвинул её в угол.
— Я вернусь, — сказал он в темноту. — Обещаю.
Но теперь это обещание значило другое. Не «я вернусь к тебе». А «я вернусь туда, где ты был, и сделаю то, что должен».
На следующее утро он проснулся рано и пошёл к реке — теперь уже один. Солнце только поднималось, вода блестела, и мир казался новым. В груди всё ещё сидел холодный камень, но теперь он был не просто тяжестью. Он был фундаментом.
А-Шу знал: Цзайтяня больше нет. Но есть то, чему он его научил. Дружба. Верность. Смелость. И он не даст этому умереть.
* * *
В Запретном городе объявили стодневный траур.
Для А-Шу, который сидел в своём поместье за сотни ли от Пекина, это означало только одно: мир, который он знал, умер вместе с императором. Всё, что будет дальше, будет по-другому.
Первые дни после известия он почти не выходил из дома. Не потому что не мог — потому что не хотел. Ли Чжаоцин, понимая его состояние, не торопил с тренировками. Цзинфан заходил вечером, садился рядом и молчал. Он знал: слова сейчас не помогут. Чэнь Юэ уехала на следующий день — родители прислали за ней, — но перед отъездом она сжала его руку и сказала: «Я с тобой. Если нужно, приходи». И уехала.
А в Пекине тем временем разворачивался ритуал.
Прах императора Тунчжи ещё не остыл, а двор уже начал готовить погребение. Траурные одежды — белые, без единого цветного шва — были розданы всем чиновникам от первого до девятого ранга. Сто дней никто не имел права носить красное, золотое, синее. Сто дней не играли свадеб, не отмечали праздников, не смеялись громко. Даже в отдалённых провинциях, куда указы доходили с опозданием, чиновники спешно перешивали халаты и прятали украшения.
Цыси, как говорили, не плакала на людях. Она стояла у гроба сына с каменным лицом и принимала соболезнования. Сановники кланялись, произносили положенные фразы, отводили глаза. Ли Ляньин, главный евнух, распоряжался церемонией — тихо, чётко, без суеты. Он знал: императрица не простит ошибки.
На девятый день после смерти тело императора поместили в нефритовый гроб и перенесли в Зал Великого Траура. Сто монахов читали сутры, не прерываясь ни на минуту. Дым от благовоний поднимался к потолку и вытекал через решётки окон. В Пекине стояла тишина. Даже уличные торговцы понижали голоса.
На двадцать первый день был издан указ о новом девизе правления. Мальчик-император, которого Цыси выбрала сама, получил тронное имя Гуансюй — «Блестящее наследие». Но пока ему было четыре года, и он не понимал, что происходит. Говорили, что во время церемонии провозглашения он заплакал и попросился к матери. Цыси взяла его на руки и прошептала что-то на ухо. Мальчик затих.
А-Шу узнавал эти подробности из писем. Отец писал редко, но каждое его письмо было сухим отчётом о происходящем. «Траур соблюдается строго. Императрица держится. Новый император мал, но послушен. В Пекине спокойно». А-Шу читал между строк: «спокойно» означало, что всех недовольных уже убрали.
На сороковой день в храмах империи зажгли поминальные свечи. В Аньхое, в маленьком деревенском храме, куда А-Шу иногда заходил после тренировок, старый монах читал сутры за упокой души императора. А-Шу стоял в заднем ряду и думал о том, что эти молитвы — для чужих. Для тех, кто не знал Цзайтяня. А для него друг остался там, на крыше Тайхэдяня, под звёздами, и никакие сутры не могли этого изменить.
На сотый день траур закончился.
В Пекине снова зажгли цветные фонари. Чиновники сменили белое на синее. Жизнь возвращалась в привычное русло — но уже без Тунчжи. Империя сделала шаг в новую эпоху, и никто не знал, куда она приведёт.
А-Шу в этот день надел белую повязку на рукав. Не потому что так требовал ритуал. А потому что ему было всё равно, сколько дней прошло. Он будет помнить друга дольше, чем любой траур.
Сноски
¹
Ли Хунцзао
(李鸿藻, 1820–1897) — сановник, наставник императора Тунчжи, один из лидеров консервативной партии при дворе. Несмотря на противодействие реформам, отличался личной честностью и принципиальностью. Цзайтянь упоминает его как достойного противника в спорах — человека, с которым можно не соглашаться, но которого нельзя не уважать.
²
Вэньсян
(文祥, 1818–1876) — маньчжурский сановник, один из основателей Цзунли ямэня (министерства иностранных дел), сторонник политики самоусиления. К 1875 году был уже тяжело болен, но продолжал участвовать в государственных делах. В письме императора упомянут как один из немногих, с кем можно работать по-настоящему.
³
Стодневный траур
— после смерти императора в империи Цин объявлялся траур длиной в сто дней. Чиновникам всех рангов предписывалось носить белые одежды без украшений, запрещались развлечения, свадьбы и праздники. На девятый день тело помещали в гроб, на двадцать первый объявляли новый девиз правления. Траур завершался на сотый день.
⁴
Гуансюй
(光緒, «Блестящее наследие») — тронное имя нового императора, принятое в 1875 году. На момент провозглашения ему было четыре года, и реальная власть оставалась в руках Цыси.
⁵
Зал Великого Траура
— один из залов Запретного города, где выставляли гроб с телом умершего императора. В течение всего периода до погребения там непрерывно читались буддийские сутры.
⁶
Нефритовый гроб
— традиционный материал для императорского гроба. Нефрит считался священным камнем, охраняющим тело от тления и отгоняющим злых духов.
⁷
Цзунли ямэнь
(總理衙門) — министерство иностранных дел империи Цин, созданное в 1861 году. Принц Гун и Вэньсян были его основателями. Вэньсян упомянут в письме императора как один из немногих компетентных государственных деятелей.