Страница 62 из 113
Он писал и Цзайтяню. По-прежнему каждую неделю. По-прежнему просто, как друг другу. Но в последние месяцы письма стали приходить реже, а почерк императора — неровнее. «Я болел», — писал он. «Лекарь говорит, это лихорадка. Скоро пройдёт». А-Шу читал и чувствовал смутную тревогу, которую не мог объяснить.
Чэнь Юэ тоже выросла.
Из мелкой, надоедливой девчонки с косичками она превратилась в двенадцатилетнюю девушку — худую, угловатую, но уже с той особой грацией, которая обещает будущую красоту. Она по-прежнему приезжала в поместье при каждой возможности — теперь реже, потому что госпожа Чэнь считала, что взрослеющей девушке не пристало бегать к соседям без повода. Но когда приезжала, они с А-Шу гуляли по саду и разговаривали.
Она стала тише. Меньше болтала, больше слушала. Но глаза её оставались теми же — любопытными, живыми, ничего не упускающими.
Однажды, когда они сидели под старой сосной — той самой, где когда-то познакомились, — она спросила:
— Ты всё ещё скучаешь по императору?
— Скучаю.
— Ты вернёшься к нему?
— Когда-нибудь.
Она помолчала, теребя край рукава.
— Тогда я буду скучать по тебе.
А-Шу повернулся и посмотрел на неё. Она не отводила глаз, и в них было то самое выражение, которое он уже видел однажды, — серьёзное, совсем не детское.
— Ты ещё маленькая, — сказал он.
— Я расту, — ответила она. — Быстрее, чем ты думаешь.
А-Шу не нашёлся с ответом, и она, кажется, осталась довольна этим.
1875 год начался тревожно.
В Пекине что-то происходило — это чувствовалось по письмам, по редким вестям от заезжих чиновников, по тому, как хмурился Ли Чжаоцин, читая очередное послание от брата. Император болел, и с каждым месяцем слухи становились всё мрачнее.
А-Шу чувствовал: мир, в котором он жил последние четыре года, вот-вот треснет. Так бывает перед грозой — всё затихает, воздух становится плотным, и птицы перестают петь.
Он не знал, что именно случится. Но он знал: когда это случится, его жизнь изменится навсегда.
И когда в середине января в ворота поместья въехал гонец в красной форме, загнавший двух лошадей по дороге из Пекина, А-Шу уже стоял на крыльце и ждал.
Он знал: гроза пришла.
Письмо было от отца.
«Сын мой. Император Тунчжи скончался от оспы. Двор в трауре…»
* * *
А-Шу прочитал письмо дважды. Потом сложил его, убрал в рукав и вышел из дома.
Он не помнил, как пересёк сад. Не помнил, как миновал ворота и пошёл по тропе к реке. Ноги несли его сами, а в голове была только одна мысль, гулкая, как колокол: «Цзайтянь умер. Я не успел. Я обещал вернуться — и не успел».
У реки было пусто. Парни из ополчения тренировались сегодня на дальнем лугу, рыбаки ушли выше по течению. Только вода текла, как всегда, — медленная, тёмная, равнодушная.
А-Шу сел на перевёрнутую лодку и опустил голову. Он не плакал. Он давно разучился. Но внутри что-то сжалось и застыло, как холодный камень. Четыре года он жил надеждой, что однажды вернётся в Запретный город, увидит друга, сядет рядом и скажет: «Я здесь!». Теперь возвращаться было не к кому. Там, в золотой клетке, больше не горел свет. Там больше не ждали.
Он не знал, сколько просидел так — час, может, два. Солнце начало клониться к закату, вода стала розовой, а он всё сидел и смотрел перед собой невидящим взглядом.
— Я так и знала, что ты здесь.
Голос раздался за спиной — тихий, но уверенный. А-Шу обернулся.
На тропе стояла Чэнь Юэ. Она была в простом домашнем платье, запыхавшаяся — видно, бежала от самого поместья. Косички растрепались, на щеке — след от ветки, через которую перелезала. Она смотрела на него с тем самым выражением, которое он уже видел однажды, — серьёзным, совсем не детским.
— Ты как меня нашла? — спросил он.
— Ты всегда к реке ходишь, когда тебе грустно. Я запомнила.
А-Шу не нашёлся с ответом. Она подошла ближе, села рядом — не на лодку, а прямо на траву, подобрав под себя платье. Помолчала. Потом сказала:
— Я слышала про императора. Мне папа рассказал. Он говорит, теперь всё будет по-другому.
— Будет, — ответил А-Шу. Голос его прозвучал глухо, как из-под земли.
— Ты плакал?
— Нет.
— Врёшь. Ты плачешь внутри. Я вижу.
А-Шу повернулся к ней. Она смотрела прямо на него, не отводя глаз, и в её взгляде не было ни жалости, ни страха — только понимание. Странное, неожиданное для двенадцатилетней девчонки, которая ещё вчера задавала глупые вопросы и воровала пирожные с кухни.
— Ты не знаешь, каково это, — сказал он. — Потерять друга.
— Не знаю, — согласилась она. — Но я знаю, каково это — когда тебе грустно, а рядом никого нет. Поэтому я пришла.
Он смотрел на неё. На её растрёпанные косички. На царапину на щеке. На упрямо сжатые губы. И вдруг почувствовал, как камень в груди чуть-чуть ослабил хватку. Не исчез. Но стал легче.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что пришла.
Она кивнула и отвернулась к реке. Они сидели рядом и молчали. Солнце садилось, вода темнела, а где-то далеко, в Пекине, в Запретном городе, новый император — четырёхлетний мальчик по имени Цзайтянь — учился сидеть на троне.
А-Шу думал о том, как странно устроен мир. Один Цзайтянь умер. Другой занял его место. Имя осталось, а человек исчез. Но он, А-Шу, помнил того, первого. Того, кто прятался за шкафом на кухне и смеялся, глядя сквозь стеклянный шарик. Того, кто сказал: «Ты мой единственный друг».
— Ты когда-нибудь видел его? — спросила Чэнь Юэ, прерывая молчание. — Императора. Настоящего.
— Видел. Каждый день. Полгода.
— Расскажешь?
— Я уже рассказывал. Забыла что ли? — буркнул он, но Чэнь Юэ лишь встряхнула головой.
— Расскажи ещё. Я хочу запомнить.
И А-Шу начал рассказывать. Сначала медленно, с трудом — слова застревали в горле. Потом легче. Он рассказывал про кухню, про пирожные, про Ли Ляньина, которому они кидались корками. Про стеклянный шарик. Про крышу Тайхэдяня и звёзды над Пекином. Про то, как Цзайтянь сказал: «Ты единственный, кто не боится меня и не врёт мне».
Чэнь Юэ слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она сказала:
— Он был хорошим человеком.
— Он был хорошим другом.
— Ты его никогда не забудешь?
— Никогда.
Она кивнула и вдруг, без предупреждения, взяла его за руку. Ладонь у неё была маленькая, тёплая и чуть шершавая — видно, тоже лазала по деревьям и не признавала перчаток.