Страница 61 из 113
Глава 15. Год, когда завял османтус
«А-Шу, друг мой.
Прости, что долго не писал — последние месяцы были суматошными. Мама всё больше доверяет мне дела, и я теперь провожу в кабинете почти столько же времени, сколько она. Честно говоря, я сам не ожидал, что мне это понравится. Но чем глубже я погружаюсь в государственные заботы, тем яснее вижу: мне нужны люди. Умные. Верные. Те, кто думает не о чинах и жалованье, а о стране. И вот тут — беда.
У нас есть принц Гун. Он — голова. Твой отец — голова. Даже старик Вэньсян, хоть и вечно болеет, иногда выдаёт такое, что все замолкают. С ними я могу говорить часами, и это настоящая работа — не та, где кланяются и произносят пустые речи, а та, где спорят до хрипоты, а потом находят решение. Но таких, как они, — по пальцам пересчитать. Остальные либо молчат, либо поддакивают, либо плетут интриги. Ты бы видел, что творится в Ханьлиньской академии! Там сидят учёнейшие мужи, которые могут наизусть процитировать всего Конфуция, но когда я спрашиваю их, что делать с японцами, они смотрят на меня так, будто я предложил им станцевать с обезьяной. Ни одной свежей мысли. Ни одной.
Ли Хунцзао, мой старый наставник, — он, конечно, консерватор до мозга костей и ворчит на каждую мою идею о реформах. Но он хотя бы честен и умён. Когда я спорю с ним, я понимаю, против чего мне придётся бороться. Это тоже полезно. Но мне нужны не только противники и не только старики. Мне нужны свои. Нужны те, кто смотрит вперёд, а не назад.
Ты сдашь столичный экзамен. Я знаю это. И когда ты станешь цзиньши, я затребую тебя к себе. Плевать, что скажут замшелые пни из Ханьлинь — что ты молод, что у тебя нет выслуги, что это против традиций. Ты нужен мне здесь, в столице, рядом. Не как слуга — как советник. Как друг. Как тот, кто знает больше, чем говорит, и не боится смотреть правде в глаза. Ты сам говорил, что хочешь помогать мне. Вот и поможешь.
Пиши мне. Рассказывай, как твои дела. Как твой отряд? Как учёба? Я жду.
Твой друг, Цзайтянь».
* * *
Четыре года — это много или мало? А-Шу часто задавал себе этот вопрос, но ответа не находил. Иногда ему казалось, что он прожил в поместье целую жизнь — так много всего случилось. Иногда — что только вчера сошёл с повозки и увидел Цзинфана, бегущего ему навстречу.
Сейчас, оглядываясь назад, он видел: эти четыре года изменили всё.
Он изменился сам — вытянулся, раздался в плечах, превратился из худого мальчишки в крепкого молодого мужчину. Лицо его потеряло детскую округлость, скулы заострились, а взгляд стал тем самым, неподвижным, который когда-то так поразил его отца при первой встрече. Только теперь в этом взгляде было больше спокойствия и меньше страха.
Но дело было не только в теле. Внутри он тоже стал другим — увереннее, твёрже, спокойнее. Он научился ждать. Научился терпеть. Научился слушать и слышать. И ещё он научился тому, чему не учат ни книги, ни наставники, — он научился быть своим среди своих.
Учёба не прекращалась ни на день.
Цзинфан, который теперь готовился к провинциальным экзаменам, стал для А-Шу не просто братом, а настоящим наставником в гражданских науках. Они просиживали над книгами до полуночи, спорили о толковании древних текстов, решали математические задачи, чертили карты. А-Шу давно догнал брата в большинстве предметов, а в некоторых — перегнал. Но он никогда не показывал этого при посторонних. Он всё ещё помнил урок, выученный в Нанкине: умный человек не тот, кто всё знает, а тот, кто знает, когда показать своё знание.
Ли Чжаоцин продолжал тренировки, но теперь они были другими. Не ученик и наставник — два воина, почти равных. Дядя уже не поддавался — бил в полную силу, и А-Шу отвечал тем же. Они сталкивались в учебном бою, и звон деревянных мечей разносился по всему саду. Слуги вздрагивали, кухарка качала головой, а Лао Чжан, наблюдая со стороны, только хмыкал в усы.
— Хорош, — говорил он. — Но левый локоть всё ещё выставляет. Исправляй.
А-Шу исправлял. Он давно понял, что старый ветеран знает о бое больше, чем говорит. Иногда Лао Чжан сам показывал приёмы — короткие, экономные, без красоты, но с той убийственной эффективностью, которую даёт только настоящий бой, а не тренировочный зал.
— На войне красиво не бывает, — говорил он. — На войне бывает быстро. Или ты, или тебя. Запомни.
А-Шу запоминал.
Великое ополчение за четыре года выросло втрое.
Теперь это была не просто ватага мальчишек, а настоящий отряд — двадцать пять человек, от восемнадцати до тридцати лет, все из окрестных деревень. Дашу, Сяошу и Лю стали чем-то вроде младших командиров. А-Шу тренировал их так, как когда-то его самого тренировали отец и дядя, — жёстко, без поблажек, но всегда объясняя, зачем и почему.
Они уже не просто маршировали и бились на палках. Они изучали тактику — настоящую, не мальчишескую. Учились наступать цепью, держать оборону, устраивать засады, использовать местность. А-Шу чертил для них карты, объяснял, как читать следы, как определять численность противника по кострам, как двигаться бесшумно.
Лао Чжан помогал с оружием. Через своих старых знакомых в Хуайской армии он раздобыл несколько настоящих мечей, три старых копья и даже одну заржавевшую пищаль, которую парни чистили с благоговением, как священную реликвию.
— Стреляет, конечно, отвратно, — сказал Лао Чжан. — Но для учёбы сгодится. Главное — чтобы они не боялись железа в руках. Когда-нибудь им дадут настоящее.
А-Шу кивнул. Он понимал: это пока не армия. Но это может стать армией. Нужно только время.
Раз в месяц — иногда чаще, если находилась оказия, — приходили письма от отца. Короткие, сухие, без сантиментов, но А-Шу научился читать между строк.
Ли Хунчжан метался между Тяньцзинем и Пекином, строил заводы, запускал пароходы, воевал с консерваторами. Его письма были похожи на рапорты: «Завод в Тяньцзине дал первую сталь», «Французы требуют уступок», «Цыси благосклонна, но князья недовольны». Иногда между деловыми строками проскальзывало то, что А-Шу искал: «Рад, что ты здоров», «Продолжай тренировки», «Брат пишет, что ты хорошо учишься». И совсем редко — то, от чего теплело внутри: «Горжусь тобой».
А-Шу отвечал на каждое письмо. Рассказывал о тренировках, об учёбе, об ополчении — не скрывая, но и не выпячивая. Он знал, что отец и так всё знает через дядю и Лао Чжана. Но ему было важно писать самому.