Страница 59 из 113
— Они не мальчишки, — возразил А-Шу. — Они — отряд. — сказал А-Шу, чувствуя в себе странную потребность отстаивать его с парнями общее дело, на что Ли Чжаоцин посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты понимаешь, что однажды этот «отряд» пойдёт за тобой не просто до реки, а гораздо дальше? — спросил он, но А-Шу молчал. — Твой отец начал так же, — продолжал дядя. — С малого. С горстки людей, которые ему поверили. А потом их стало больше. Гораздо больше. И сейчас ты делаешь то же самое. Только сам, без его приказа. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — ответил А-Шу, действительно имея в голове такое будущее.
— Тогда будь осторожен. И будь достоин их.
А-Шу кивнул. Он и сам чувствовал: то, что началось как игра, перерастает в нечто большее. Пока это ватага мальчишек, но пройдёт время — и она станет костяком, вокруг которого вырастет настоящая сила. Его сила. Его люди. Его аньхойцы.
* * *
«А-Шу, друг мой.
Твоё последнее письмо пришло вчера. Ты пишешь, что тренируешь ополчение, и это здорово. Я читал твой рассказ о том, как ты учил их двигаться цепью, а не линией, и подумал: вот бы нам такого командира в гвардию. Но ты там нужнее.
У меня новости. Кажется, я начинаю понимать, зачем всё это.
Раньше я думал, что государственные дела — это скучно. Доклады, бумаги, заседания. Мама всегда занималась этим, а я сидел в стороне и ждал, когда можно будет пойти играть. Но в последнее время что-то изменилось. Я стал чаще заходить к ней вечером, когда она уже заканчивает и пьёт чай. Сначала просто сидел и слушал. А потом однажды она спросила, что я думаю о состоянии нашего флота. Представляешь? О флоте! Я тогда чуть чаем не поперхнулся. Сказал первое, что пришло в голову, — что у нас почти нет современных кораблей, а японцы строят броненосцы. Думал, она рассердится. А она посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: «Неплохо. Ты начинаешь понимать».
С тех пор мы говорим почти каждый вечер. Я рассказываю ей, что читал в докладах, она задаёт вопросы — иногда такие трудные, что я не знаю ответа. Но мне это нравится. Мне нравится разбираться в делах. Никогда не думал, что скажу такое, но это правда. Особенно то, что касается армии и внешних дел. Это как игра, только вместо фигур — страны и генералы, а вместо доски — карта мира. Я теперь понимаю, почему ты столько времени проводил над картами. Это затягивает.
Ещё я пытаюсь убедить маму нанять иностранных учителей. Настоящих, не тех, что учат только языкам. Мне нужны те, кто знает военное дело, географию, науку о государстве. Мама пока упирается — говорит, что и без того вокруг слишком много чужаков, а консерваторы только и ждут повода. Я понимаю, о чём она: каждый раз, когда принц Гун приглашает какого-нибудь европейца в Цзунли ямэнь, старики ворчат, что это «западная зараза». А уж если иностранец появится в самом дворце — скандал будет на весь Пекин. Но я не сдаюсь.
Кажется, она начинает колебаться. Ли Ляньин, конечно, против — он вообще против всего, что не было придумано двести лет назад. Но я ему сказал: «Если ты ещё раз закатишь глаза, когда я говорю о телеграфе, я прикажу тебе лично проложить линию до Тяньцзиня». Он побледнел. Я был очень доволен.
Как ты там, в Аньхое? Я иногда думаю о тебе и вспоминаю, как ты показывал мне карту мира. Помнишь тот вечер? Ты сказал, что мир больше, чем Китай. Я тогда не поверил. А теперь верю. И хочу узнать его. Может быть, когда-нибудь мы сделаем это вместе.
Пиши мне. Я жду.
Твой друг, Цзайтянь».
А-Шу перечитал письмо дважды. Потом отложил его и долго сидел, глядя на огонь свечи. Ему хотелось верить, что Цзайтянь справится. Что из мальчика, который прятался за шкафом на кухне, действительно вырастет император — умный, волевой, способный вести страну. Строки о флоте, о спорах с матерью, о Ли Ляньине, который побледнел при слове «телеграф», — всё это говорило о том, что Цзайтянь больше не ждёт разрешения пойти играть. Он начинает думать. Начинает действовать.
Это радовало.
Но чем дальше А-Шу вчитывался в письмо, тем сильнее чувствовал подспудную тревогу. Цзайтянь писал, что мать стала чаще говорить с ним о делах. Что она задаёт вопросы. Что слушает его ответы. А-Шу слишком хорошо помнил Цыси, чтобы не понять: она не просто развлекает сына беседами. Она оценивает его. Проверяет. И пока что — одобряет. Но что будет, когда их взгляды разойдутся? Когда мальчик, который теперь говорит о броненосцах и картах, захочет принимать решения сам — а мать не уступит? Или же она этого и ждет, чтобы отдать сыну власть, не боясь за него? Увы, но А-Шу так и не понял мотивов этой властной и сильной женщины.
Цзайтянь ещё не знает этого. Он радуется, что его наконец-то слушают. Он не видит, что каждый его шаг к самостоятельности — это шаг к столкновению. А-Шу видел это слишком ясно. Он знал Цыси. Знал, как она умеет ждать. Как умеет убирать тех, кто перестаёт быть полезным.
«Может быть, когда-нибудь мы сделаем это вместе», — написал Цзайтянь.
А-Шу хотел бы ответить: «Да». Хотел бы верить, что они увидят мир вместе — два мальчика, которые когда-то сидели на крыше Тайхэдяня и смотрели на звёзды. Но он знал то, чего не знал император: мир, в который они шли, не прощал иллюзий. И чем ближе Цзайтянь подходил к настоящей власти, тем опаснее становилась его жизнь.
Он взял кисть и начал писать ответ. Осторожно, тщательно подбирая слова. Он не мог сказать Цзайтяню: «Бойся матери». Не мог сказать: «Не верь ей». Но он мог написать другое. То, что когда-то говорил ему отец: «Будь осторожен. Не показывай всё, что знаешь. Пусть думают, что ты слабее, чем ты есть».
Он дописал письмо, запечатал его и отложил в сторону. Завтра гонец отвезёт его в Пекин. А сегодня он будет сидеть у окна и смотреть на звёзды — те самые, на которые они когда-то смотрели вместе. И думать о том, что друг, которого он поклялся защищать, растёт слишком быстро. И что однажды ему понадобится помощь. А его, А-Шу, может не рядом не отказаться.
Сноски
¹
Аньхойский диалект
(安徽话) — группа говоров провинции Аньхой, относящаяся к восточной ветви северных диалектов китайского языка. В XIX веке, при отсутствии единого национального языка, диалект был главным маркером «свой — чужой». Власть и армия в цинском Китае строились на земляческих связях: солдаты шли за командиром-земляком, чиновники продвигали своих. Поэтому требование Ли Чжаоцина учить диалект — не прихоть, а стратегический расчёт.
²
Земляческие связи