Страница 57 из 113
Глава 14. Великое ополчение деревни Саньхэ
Дни в поместье тянулись размеренно, как течение равнинной реки. Утром — книги с Цзинфаном, днём — мечи с дядей, вечером — письма в Пекин и Тяньцзинь. А-Шу втянулся в этот ритм, но чем дальше, тем отчётливее чувствовал какую-то пустоту. Не ту, что оставил яд. Другую. Словно он был сосудом, который наполняли знаниями, но забывали спросить, хочет ли он пить именно это. Он не мог объяснить этого Цзинфану. Не мог объяснить дяде. Он и самому себе не мог объяснить, что же его гложет.
Ли Чжаоцин, как обычно, всё понял без слов. И однажды, проходя мимо сада и заметив, что А-Шу в очередной раз сидит с книгой в полном одиночестве, дядя остановился.
— Ты почему опять один? — спросил он.
— Я читаю.
— Я вижу. Но читать ты можешь и вечером. А сейчас иди в деревню. — безапеляционно заявил дядя, а А-Шу поднял голову и уставился на него в непонимании.
— Зачем?
— Затем, что ты живёшь в Аньхое уже полгода, а говоришь как приезжий. Ты не знаешь диалекта. Ты не знаешь, о чём говорят местные. Когда ты выйдешь отсюда — а ты выйдешь, рано или поздно, — тебе придётся говорить с ними. С крестьянами, с торговцами, с солдатами. Если ты будешь говорить как пекинец, они тебе не поверят. А если ты будешь говорить как свой — они за тобой пойдут.
А-Шу отложил книгу.
— Я и так говорю с ними. Со слугами, с охраной. — сказал он, осознавая, что дядя прав.
— Слуги и охрана — это другое. Они знают, кто ты. А ты пойди к тем, кто не знает. К парням в деревне. К рыбакам на реке. К возчикам на тракте. Посиди с ними. Послушай, как они говорят. Выучи их слова. Выучи их шутки. Сделай так, чтобы они приняли тебя. — А-Шу хотел возразить, но дядя поднял руку, не давая ему заговорить. — Твой отец, — сказал он медленно, — создал Хуайскую армию не из пекинских чиновников и не из нанкинских учёных. Он набрал её из аньхойских мужиков. Из наших. Из тех, кто говорит на нашем диалекте, кто ест нашу еду, кто знает наши обычаи. И они пошли за ним не потому, что он был наместником. Они пошли за ним, потому что он был своим. — Он помолчал, давая А-Шу время переварить услышанное. — Ты хочешь когда-нибудь вести людей? — спросил он.
— Хочу, — ответил А-Шу, понимая, что он не то, чтобы против, но почему-то просто на просто боится выходить из дома.
— Тогда учи диалект. Учись быть своим среди своих. Без этого всё остальное — книги, тренировки, языки — не стоит ничего. — подвел черту под своей речью дядя, и А-Шу, выдохнув, закрыл книгу и встал.
— Куда идти?
— К реке. Там сейчас парни сети чинят. Скажи, что ты от господина Ли. Они тебя знают — видели, когда ты приехал. Но на этом всё. Дальше сам.
А-Шу кивнул и вышел за ворота, про себя размышляя о том, что он, наверное, вервъе с отъезда от приёмный семьи будет вот так общаться с деревенскими.
«Интересно, как они там?» — спросил сам себя он, идя по сельской тропе. Он знал, что отец хорошо наградил его приёмных родителей, но все же он хотел бы и сам однажды съездить Саньцзявань с подарками. Все же, он был очень обязан им тем, что они вырастили его, несмотря на то, что были отнюдь не богаты.
Деревня лежала в получасе ходьбы от поместья — несколько десятков дворов, разбросанных вдоль реки. Когда он подошёл к берегу, трое парней — старшему на вид лет семнадцать, младшему около двенадцати — сидели на перевёрнутых лодках и чинили сети.
Они заметили его сразу. Старший, широкоплечий, с обветренным лицом, поднял голову и прищурился.
— Ты чего? — спросил он на местном наречии, таком густом, что А-Шу с трудом разобрал слова.
— Господин Ли сказал, чтобы я помогал, — ответил он, стараясь говорить медленно и правильно. Парни переглянулись. Старший хмыкнул.
— Ты по-нашему-то хоть говорить умеешь?
— Учусь.
— Учись тогда, — он кивнул на свободное место у сети. — Садись. Покажем.
А-Шу сел. Пальцы ещё помнили, как чинить верёвки и завязывать узлы — в горной деревне его этому учили. Он взялся за дело молча, стараясь не привлекать внимания, но парни всё равно косились на него с любопытством.
— Ты откуда? — спросил младший, тот, что сидел ближе всех.
— Из Пекина, — ответил А-Шу.
— О! Пекин! — парень присвистнул. — А ты чего там делал?
— Служил.
— У кого?
А-Шу на мгновение замялся, но вспомнил слова дяди: «Сделай так, чтобы они приняли тебя». И он сказал правду. Не всю, но достаточно.
— У наместника. Помогал в кабинете. — сказал он, не особо вдоваясь в детали, а парни снова переглянулись. Старший, не отрываясь от сети, бросил:
— А сюда чего?
— Учиться. У господина Ли.
— Чему? — допытывался до него все тот же старший.
— Всему. Читать, писать, драться.
— Драться? — старший наконец поднял голову и посмотрел на А-Шу с новым интересом. — Ты драться умеешь?
— Умею. — спокойно ответил он, уже понимая, к чему все идет.
— Покажешь? — дерзко даже не попросил у него старший, на что А-Шу обреченно кивнул.
Так всё и началось. С тех пор А-Шу ходил в деревню почти каждый день. Узлы и сети быстро забылись — началось другое. Парни, которых звали Дашу, Сяошу и Лю, приняли его не сразу. Сначала присматривались, проверяли. Старший, Дашу, несколько раз вызывал его на кулачный бой — и неизменно проигрывал, потому что Ли Чжаоцин учил А-Шу приёмам, которых деревенские парни никогда не видели. Но проигрывал он без злобы — наоборот, с каким-то уважением, как признают силу чужака, который оказался не таким уж чужим.
Они учили его диалекту. Густому, тягучему, с непривычными окончаниями и странными словами, которых не найти ни в одной книге. А-Шу запоминал быстро — память у него всегда была цепкой, — но произношение давалось трудно. Парни смеялись, когда он путал тона, но поправляли терпеливо.
— Скажи: «Я иду на реку», — требовал младший, Сяошу.
— 我去河边, — говорил А-Шу.
— Нет! Не так! Ты говоришь как чиновник. Скажи по-нашему: 我上河边儿!
— 我上河边儿, — повторял А-Шу, и парни одобрительно кивали.
Через месяц он уже говорил на диалекте почти свободно. Ещё через два — шутил на нём. Парни, поначалу звавшие его «пекинцем», теперь обращались к нему «А-Шу», без всяких прозвищ. Он стал своим. Ли Чжаоцин, заметив это, однажды сказал:
— Видишь? Ты не просто выучил слова. Ты выучил людей. Теперь, если тебе понадобится помощь, они придут. Не потому, что ты сын наместника. А потому, что ты — А-Шу, который сидел с ними на берегу и чинил сети.
А-Шу кивнул. Он понимал, что дядя прав. И понимал, что эти уроки — не менее важны, чем всё, чему он учился до сих пор.