Страница 55 из 113
— Да. Примерно как я. Только у него драконы на халате. — сказал он с улыбкой, а девчушка захихикала, прикрывая рот ладошкой.
— Драконы на халате! Как смешно. А у тебя были драконы?
— У меня не было. Я был слугой.
— Жалко, — сказала она с искренним сочувствием. — Ты бы тоже смотрелся красиво.
Из дома донёсся голос госпожи Чэнь:
— Юэ! Иди сюда! Не приставай к молодому человеку!
Девчушка вздохнула, подобрала подол платья и побежала к матери. Но на полпути обернулась и крикнула:
— А-Шу! Я ещё приду! Расскажешь мне про императора! — И исчезла в дверях.
А-Шу остался стоять под сосной, глядя ей вслед. Он не знал, почему эта встреча показалась ему необычной. Он видел десятки детей — в деревне, в Нанкине, при дворе. Но эта мелкая девчушка с косичками и неугомонным любопытством чем-то отличалась от всех. Может быть, тем, что она не боялась задавать вопросы. Может быть, тем, что смотрела на него без страха и без подобострастия — просто как на человека, которого хочется разговорить.
Он покачал головой и собрал тетради. Вечером Цзинфан спросил его:
— Ты чего такой задумчивый?
— Ничего, — ответил А-Шу. — Просто день странный.
Цзинфан пожал плечами и вернулся к своим книгам. А А-Шу ещё долго сидел у окна и смотрел на звёзды, вспоминая две косички с красными ленточками и вопрос: «А император какой? Он страшный?».
Он не стал писать об этом Цзайтяню. Почему-то ему казалось, что эту встречу нужно сохранить только для себя.
* * *
С тех пор он часто видел эту мелкую приставучую обезьянку, которой явно было нечем заняться.
Семья Чэней жила в соседнем поместье, всего в часе езды, и наведывалась к Ли Чжаоцину регулярно — то по делам, то с визитом вежливости. Но если взрослые говорили о ценах на рис и налогах, Чэнь Юэ неизменно находила способ улизнуть. И неизменно находила А-Шу.
Она появлялась внезапно. То выскакивала из-за угла, когда он шёл с тренировки. То забиралась на скамью рядом с ним, когда он пытался читать в саду. То просто стояла и смотрела, как он переписывает иероглифы, склонив голову набок, как воробей.
— Ты опять тут? — спрашивал А-Шу, не поднимая глаз.
— А где мне ещё быть? — отвечала она, и в голосе её звучала такая искренность, что возразить было нечего.
Взрослые не вмешивались. Госпожа Чэнь, кажется, была рада, что дочь не путается под ногами. Ли Чжаоцин, заметив однажды, как девчушка сидит рядом с А-Шу и что-то рисует на обрывке бумаги, только хмыкнул и ничего не сказал. Цзинфан же откровенно посмеивался.
— Ты гляди, — говорил он, — у тебя теперь тень есть. Маленькая и в косичках.
— Она не тень. Она стихийное бедствие.
— Ну, бедствие так бедствие. Зато не скучно.
Скучно и правда не было. Чэнь Юэ задавала вопросы — много, жадно, без остановки. Почему небо синее? Почему листья падают? Почему ты всё время пишешь? Что ты пишешь? А можно я посмотрю? А почему у тебя почерк кривой? А можно я попробую? Однажды она уселась рядом с ним на скамью и потребовала:
— Расскажи мне про Запретный город.
— Я уже рассказывал.
— Не всё. Ты говорил про воротах и про сад. А про кухню не рассказывал.
А-Шу вздохнул и отложил кисть. Он не знал, зачем ей это, но она смотрела на него с таким ожиданием, что отказать было невозможно. И он рассказывал. Про кухню, про евнухов, про Ли Ляньина, который до сих пор, наверное, вздрагивает, проходя мимо того шкафа. Про пирожные, которые они воровали вместе с императором. Про маму императора, которая застала их и чуть не превратила обоих в ледяные статуи одним взглядом. Чэнь Юэ слушала, открыв рот. Когда он закончил, она выдохнула:
— Вот бы мне туда…
— Не советую, — сказал А-Шу. — Там слишком много правил.
— Я не боюсь правил! — гордо заявила главная нарушительница спокойствия собственного дома.
— Правила — не самое страшное. Самое страшное — это когда тебя травят.
Она замолчала, пристально вглядываясь в лицо парнишки, стараясь понять, как вести себя в такой ситуации. Отравили его или нет, она не знала — он никогда не рассказывал ей об этом. Но по его тону она, кажется, что-то поняла. Потому что следующие несколько минут сидела тихо, не задавая вопросов, — что было для неё совершенно несвойственно. Впрочем, тишины хватило ненадолго.
— А научи меня писать, как ты! — заявила она.
— Ты и так умеешь.
— Не так. Ты пишешь красиво. Я тоже хочу писать красиво! — заявила малышка, но что А-Шу усмехнулся и подвинул ей лист бумаги.
— Садись. Только не мешай.
И она села. Так и повелось. Чэнь Юэ брала кисть, макала в тушь, старательно выводила иероглифы, высунув кончик языка от усердия. Получалось и правда как курица лапой, но она не сдавалась. Цзинфан, однажды проходя мимо, заметил:
— Ты ей ещё задач по математике назадавай. Глядишь, через год в академию поступит.
— Не смешно, — буркнул А-Шу, но сам улыбнулся.
Она и правда была смешная, эта мелкая. И он ловил себя на мысли, что ждёт её приездов. Не то чтобы скучал — просто привык. Привык к тому, что кто-то сидит рядом, болтает без умолку, задаёт глупые вопросы и не боится смотреть ему в глаза.
Однажды она сказала:
— Ты странный, А-Шу.
— Почему? — индифферентно спросил он, просматривая очередную книгу. На етот раз «Речные заводи».
— Ты говоришь как взрослый, а смотришь как мальчишка. И когда рассказываешь про императора, у тебя глаза грустные. Ты по нему скучаешь?
А-Шу не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел на эту маленькую девчонку, которая каким-то образом видела больше, чем взрослые, и думал: «Откуда ты такая взялась?»
— Скучаю, — сказал он наконец. — Он мой друг.
— Тогда напиши ему.
— Я пишу. Каждую неделю.
— Тогда почему ты грустишь?
— Потому что письма — это не то же самое, что сидеть рядом и говорить. Вот как с тобой сейчас, — А-Шу вернулся к книге, а она задумалась, наморщив лоб. Потом вдруг сказала:
— Я тоже хочу быть твоим другом. Тогда, когда ты уедешь обратно в Пекин, я буду тебе писать. И ты будешь знать, что я жду тебя. Как император.
А-Шу посмотрел на неё. На её перепачканные тушью пальцы. На сбившиеся косички. На серьёзное, совсем не детское выражение лица.
— Хорошо, — сказал он. — Будешь писать.
— Честно?
— Честно.
Она просияла и снова схватилась за кисть. А-Шу сидел рядом и думал о том, что странная это штука — привычка. Ты живёшь один, а потом появляется кто-то мелкий, надоедливый и любопытный, и ты уже не можешь представить, как обходился без него.