Страница 54 из 113
— Да. В начале династии Цин наш предок был усыновлён семьёй Ли и сменил фамилию. Поэтому в нашем роду есть правило: Ли и Сюй не вступают в брак. Мы помним, откуда пришли. — Он помолчал, глядя на старые сосны. — Это важно, А-Шу. Знать, откуда ты пришёл. Даже если ты не можешь носить своё настоящее имя при всех.
А-Шу кивнул. Он чувствовал, что дядя говорит не только о роде. Он говорит и о нём самом.
— Поэтому твой отец так ценит тебя, — добавил Ли Чжаоцин. — Ты — продолжение всего, что строили твой дед и он сам. Ты — то, ради чего они работали.
А-Шу смотрел на свои руки. Руки, которые держали меч, кисть, поднос. Руки, которые ещё недавно дрожали от яда, а теперь снова становились сильными.
— Я оправдаю, — сказал он, а Ли Чжаоцин кивнул и поднялся.
— Завтра продолжим. А сейчас иди — тебя ждёт Цзинфан с очередной горой книг.
А-Шу встал и пошёл к дому. Солнце клонилось к закату, и небо над поместьем было розовым, как персиковый цвет. Где-то далеко, на севере, в золотой клетке сидел его друг и, может быть, прямо сейчас читал его письмо.
Он ускорил шаг. Ему нужно было написать ответ.
Поздней ночью, когда дом затих, А-Шу сидел в отведённой ему комнате и смотрел в окно. Звёзды здесь были ярче, чем в Пекине. Воздух был чище. Тишина не давила, а обнимала.
Он думал о том, что оставил позади. О Цзайтяне, который теперь, наверное, смотрит на стеклянный шарик и ждёт письма. Об отце, который остался в Тяньцзине, среди бумаг и интриг. О враге без лица, который где-то там, в тени, ждёт своего часа.
Первое письмо он отправил ещё с дороги, с попутным гонцом. Теперь нужно было писать второе — уже из дома. Он достал бумагу, обмакнул кисть в тушь и задумался.
О чём рассказать? О том, как пахнет османтус в старом саду? О том, как Цзинфан швырнул в него подушкой? О том, как дядя гоняет его до седьмого пота, но после тренировки сидит рядом и рассказывает о деде?
Он улыбнулся и начал писать. Письмо получилось длинным — длиннее первого. Он писал обо всём понемногу, не заботясь о стиле, не подбирая слов. Так, как пишут другу.
Закончив, он запечатал конверт и отложил в сторону. Завтра гонец отвезёт его на север. А через неделю или две придёт ответ. И так будет продолжаться — письмо за письмом, — пока однажды он не вернётся.
Он закрыл глаза и уснул. Впервые за долгое время — спокойно.
* * *
Май 1871 года наступил внезапно.
Полгода пролетели так быстро, что А-Шу сам не заметил, как перестал считать дни. Учёба, тренировки, письма императору, редкие весточки от отца — всё это сплелось в ровный, спокойный ритм, которого у него не было никогда в жизни. Он окреп, вытянулся ещё на вершок, раздался в плечах. Яд давно вышел из тела, и лекарь, осмотрев его в последний раз, сказал: «Ты здоров, как молодой бык». Дядя только хмыкнул и на следующей тренировке погнал его вдвое сильнее.
Цзинфан готовился к экзаменам. Он просиживал над книгами до рассвета, и А-Шу часто находил его спящим прямо за столом, с кистью в руке и кляксой на щеке. Он не будил его — просто накрывал одеялом и задувал лампу.
В тот день, когда всё случилось, ничего не предвещало перемен. А-Шу сидел в саду под старой сосной и переписывал начисто задание по географии, когда услышал шум. Голоса, шаги, скрип повозки. Он поднял голову и увидел, как в ворота поместья въезжает небольшой обоз — проще, чем тот, что привёз его самого, но явно не крестьянский.
Из повозки вышли двое — высокий, сухопарый мужчина лет сорока в строгом чиновничьем халате и женщина с усталым, но приятным лицом. Следом за ними, не дожидаясь помощи, сама выпрыгнула девчушка.
Она была мелкая. Лет восьми, не больше. Две жидкие косички, перевязанные красными ленточками, платье в мелкий цветочек, сбившиеся набок туфельки. Она тут же принялась вертеть головой, разглядывая всё вокруг с таким жадным любопытством, что А-Шу невольно улыбнулся.
— Чэнь Юэ, стой спокойно! — шикнула на неё женщина, но девчушка уже заметила А-Шу и уставилась на него с откровенным, ничем не прикрытым интересом.
— Ты кто? — спросила она, подходя ближе, прежде чем взрослые успели её остановить. А-Шу отложил кисть и встал. Он не знал, кто эти люди, но догадывался: соседи-помещики или дальние родственники.
— Я — ученик господина Ли, — сказал он, поклонившись, как положено. — Меня зовут А-Шу.
— А-Шу? — она наморщила нос. — Странное имя.
— Чэнь Юэ! — женщина схватила её за руку и отдёрнула. — Простите её, молодой человек. Она у нас слишком любопытная.
— Ничего страшного, — ответил А-Шу.
Девчушка, которую оттащили, продолжала коситься на него через плечо. В её глазах горел тот самый огонёк, который А-Шу видел у себя в детстве, когда он впервые увидел заезжих беженцев в горах. «Хочу всё знать!», — говорил этот взгляд.
Из дома вышел Ли Чжаоцин. Он приветствовал гостей сдержанно, но тепло. Мужчину в чиновничьем халате он назвал господином Чэнем — судя по разговору, это был местный помещик, с которым у клана Ли были давние дела.
А-Шу собрал свои тетради и уже собирался уйти в дом, чтобы не мешать, когда почувствовал, как кто-то дёрнул его за рукав.
Он обернулся. Девчушка стояла рядом, задрав голову, и смотрела на него снизу вверх.
— А ты что пишешь? — спросила она, кивая на тетрадь.
— Географию.
— А что такое география?
— Это наука о том, где какие страны и где какие горы.
— А горы — это те, что далеко? Я видела горы, когда мы ехали. Они большие. Ты видел горы?
— Видел. Я жил в горах.
— Врёшь! — она прищурилась. — Ты же говоришь, как городской.
— Я жил в горах до семи лет. Потом переехал в Нанкин.
— А потом?
— А потом в Пекин. — А-Шу отвечал, стараясь абстрагироваться от чувства дискомфорта.
— Пекин? — её глаза расширились. — Ты был в Пекине? В Запретном городе?
— Был.
— Врёшь! Никто не бывает в Запретном городе, кроме императора. Император — это тот, кто правит. Мне папа рассказывал.
А-Шу не знал, смеяться ему или оправдываться.
— Я был там, — сказал он. — Я служил при дворе.
— Служил? — она наморщила лоб. — А почему ты тогда здесь?
— Потому что… — он замялся. — Потому что так нужно. — выдал он универсальную отмазку, а Чэнь Юэ замолчала, переваривая услышанное. Потом вдруг спросила:
— А император какой? Он страшный? — Вопрос прозвучал так неожиданно и так по-детски, что А-Шу невольно улыбнулся.
— Нет, — ответил он. — Он не страшный. Он просто мальчик.
— Мальчик?