Страница 53 из 113
Разговор затянулся до полуночи. А-Шу рассказывал всё: как жил при дворе, как подружился с императором, как отравили его, как нашли мёртвого евнуха, как императрица устроила чистку. Цзинфан слушал, сжимая кулаки. Ли Чжаоцин молча кивал, изредка задавая короткие вопросы.
— Кто за этим стоял? — спросил он наконец.
— Отец не знает. Императрица тоже. Исполнителей убрали, но заказчик остался в тени.
— Значит, тебе нельзя возвращаться в Пекин, пока мы не узнаем, кто это, — сказал Ли Чжаоцин. — Будешь жить здесь. Учиться. Тренироваться. Ждать.
— Я знаю, — ответил А-Шу.
Цзинфан посмотрел на него и вдруг улыбнулся — невесело, но тепло.
— Ну что ж, брат, — сказал он. — Добро пожаловать домой.
* * *
Первая неделя прошла в тишине.
А-Шу отсыпался, отъедался, гулял по поместью. Лекарь, которого прислал отец, осматривал его каждые три дня, щупал пульс, заставлял показывать язык и качал головой. Следы яда ещё оставались в теле — слабость накатывала к вечеру, иногда кружилась голова. Но с каждым днём А-Шу чувствовал себя лучше.
Поместье было старым, построенным ещё при деде. Оно не походило ни на нанкинскую резиденцию с её чиновничьей строгостью, ни на Запретный город с его холодным величием. Здесь всё было проще. Деревянные балки потемнели от времени, в саду росли не подстриженные кусты, а старые сосны и абрикосовые деревья. Во дворе пахло сырой землёй и дымом из кухни.
Слуги здесь были не такими, как в Пекине или Нанкине. Они не кланялись в пол, не отводили глаз. Они улыбались, глядя на А-Шу, и называли его «молодым господином» — без страха, без подобострастия. Старая кухарка, госпожа Линь, в первый же день сунула ему в руки горячую паровую булочку и сказала: «Худой ты. Надо кормить».
А-Шу не привык к такому. Он не знал, как на это отвечать, и просто брал булочку, кланялся и шёл дальше. Но внутри него что-то оттаивало. Про этом никто никогда не поднимал вопроса о том, чей он сын. А-Шу так и не понял, знают ли слуги, что он сын Ли Хунчжана, или полагают, что он бастарда одного из его братьев? Во всяком случае, в этом поместье он получал непривычные любовь и уважения, заставлявшие его порой забывать о том, что он, официально, лишь слуга-ученик, взятый в услужение.
Цзинфан почти не отходил от него. В первый же вечер он притащил в комнату А-Шу кипу книг и тетрадей — тех самых, по которым учился сам.
— Отец сказал, что ты должен продолжать учёбу, — заявил он, сваливая всё на стол. — Я тебе помогу. Тут всё, что нужно: математика, география, «Четверокнижие», история династии Хань, английский — это я уже выучил, могу объяснить… — он говорил, а А-Шу смотрел на гору книг и, в конце-концов, усмехнулся.
— Ты хочешь, чтобы я умер от учёбы?
— После яда тебя ничем не убьёшь, — отмахнулся Цзинфан. — Садись. Начнём с математики. Я тут задачу не мог решить третий день, может, ты справишься.
И они сидели до полуночи, склонившись над тетрадями. Цзинфан объяснял, А-Шу слушал, иногда перебивая — не потому, что не понимал, а потому, что понимал быстрее и хотел идти дальше. Брат качал головой, но не обижался.
— Ты всё такой же, — сказал он в конце, закрывая последнюю тетрадь.
— Какой?
— Слишком умный, чтобы быть нормальным.
— Я не виноват, что ты медленный, — ответил А-Шу и тут же получил подушкой по голове.
Они рассмеялись. Впервые за много месяцев — искренне, по-мальчишески.
* * *
Ли Чжаоцин занимал в доме особое положение. Он не был главой семьи, не был хозяином поместья — но он был тем, кто держал всё в порядке. Слуги уважали его, соседи-помещики считались с его мнением, а местные чиновники знали: если приехал брат наместника Чжили, лучше лишнего не спрашивать.
С А-Шу он держался ровно — без сентиментов, без нежностей, но с постоянным, спокойным вниманием. На третий день после приезда он отвёл А-Шу в дальний конец сада, где между старыми соснами была расчищена тренировочная площадка.
— Твой отец сказал, что ты должен продолжать тренировки, — сказал он, снимая верхний халат. — Я буду заниматься с тобой.
А-Шу кивнул. Он помнил старого мастера в Нанкине, помнил первые тренировки, когда падал через каждые пять шагов. Теперь он был сильнее, но после отравления тело стало слабее. Мышцы, натренированные годами, теперь отзывались болью после первых же упражнений.
Ли Чжаоцин это видел. Он не торопил.
— Ты многое потерял из-за яда, — сказал он, когда А-Шу, задыхаясь, опустился на траву после первой тренировки. — Но это поправимо. Ты молодой. Тело восстановится.
— Я знаю, — ответил А-Шу, вытирая пот.
— Тогда вставай. Сделаем ещё один подход.
А-Шу встал. И сделал. С тех пор они тренировались каждый день. Ли Чжаоцин гонял его до седьмого пота, но никогда не требовал больше, чем А-Шу мог выдержать. Он учил его не просто драться — он учил его чувствовать противника, понимать, когда бить, а когда отступать. Он показывал приёмы, которых А-Шу никогда не видел — старые, из тех, что передавались в семье Ли из поколения в поколение.
— Твой дед учил меня этому, — сказал он однажды. — А теперь я учу тебя.
— Вы учили Цзинфана?
— Нет. Он не воин. Он — чиновник.
— А я?
Ли Чжаоцин посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты — и то и другое, — сказал он. — Поэтому тебе труднее всех.
Дядя не только тренировал его. Он рассказывал о семье — о том, чего А-Шу никогда не знал и не мог узнать от отца. Иногда за ужином, иногда после тренировки, сидя на скамье под старыми соснами, Ли Чжаоцин вспоминал прошлое.
— Твой дед, Ли Вэнань, был первым, кто поднял наш род из безвестности, — говорил он. — Он сдал экзамены, стал цзиньши, вошёл в чиновничью элиту. До него мы были просто помещиками — не бедными, но и не знатными. Он дал нам имя.
— Отец редко говорит о нём, — заметил А-Шу.
— Отец говорит о нём мало, потому что он на него похож. А о себе он говорить не любит.
А-Шу задумался. Он вспомнил, как приёмный отец в горах говорил ему: «Настоящую силу клан Ли обрёл всего два поколения назад. Не древность делает род сильным, а люди». Теперь эти слова обретали плоть.
— А что было до деда? — спросил он.
— До деда… — Ли Чжаоцин усмехнулся. — Ты знаешь, что наш род изначально носил фамилию Сюй?
А-Шу замер.
— Нет. Я не знал.