Страница 52 из 113
Глава 13: Маленькая обезьянка
Дорога заняла почти месяц.
А-Шу ехал в закрытой повозке, укутанный в одеяло — лекарь велел беречься от сквозняков ещё неделю после отъезда. За окном сменялись пейзажи: серые стены Пекина сменились пыльными трактами, потом — зелёными холмами, потом — густыми лесами. Чем дальше на юг, тем теплее становился воздух и тем легче дышалось.
Охрана была немногословной. Двое маньчжуров в тёмной форме, приставленных Цыси, ехали впереди и позади повозки — они не задавали вопросов, не лезли в разговоры, но А-Шу подозревал, что им велели не только охранять, но и следить. Рядом с ними, на таких же выносливых конях, держались четверо бойцов Хуайской армии из личной гвардии отца — старые солдаты, знавшие Ли Хунчжана ещё по Нанкину. Эти не следили. Эти охраняли всерьёз. Один из них, немолодой уже усатый ветеран по имени Лао Чжан, в первый же день сказал А-Шу: «Не бойся, малец. Пока мы рядом — никто к тебе не подойдёт». А-Шу поверил ему сразу.
Маньчжуры и хуайцы не разговаривали друг с другом — только обменивались короткими, сухими фразами по делу. Но чем дальше они уезжали от столицы, тем меньше становилось напряжения между ними, а к концу пути они уже молча делили костёр и еду, понимая, что делают одно дело.
На третий день пути А-Шу достал бумагу, одолжил у Лао Чжана походную чернильницу и написал первое письмо.
«Цзайтянь, друг мой.
Я уехал из Пекина три дня назад. Мы едем на юг, в Аньхой. Дорога длинная, но я уже чувствую, как становится теплее. Здесь нет таких высоких стен, как в Запретном городе. Небо кажется ближе.
Я думал о тебе сегодня утром. Вспоминал, как ты смотрел в стеклянный шарик и говорил, что моя голова стала огромной. Если бы у меня был второй такой, я бы сейчас посмотрел на южные горы — говорят, они становятся синими, когда на них падает тень облаков. Может, и ты однажды увидишь их.
Как ты там? Не позволяй Ли Ляньину портить тебе настроение. Помни: он боится тебя больше, чем ты его. И ещё помни — я вернусь. Обещаю.
Твой друг, А-Шу».
Он перечитал письмо дважды. Оно было простым, без титулов, без церемоний. Таким, какие пишут мальчишки мальчишкам. Он знал, что Цзайтяню это важнее любых официальных посланий.
На ближайшей почтовой станции он отдал письмо гонцу. Тот поклонился, спрятал конверт в сумку и ускакал на север. А-Шу долго смотрел ему вслед. Теперь между ним и Пекином была тонкая нить — бумажная, но прочная.
С тех пор они переписывались постоянно. Не реже раза в неделю. Иногда чаще — когда находилась оказия.
Цзайтянь отвечал быстро. Его письма были длинными, неровными, с кляксами и зачёркнутыми иероглифами. Он писал обо всём: о скучных заседаниях, о новых проделках над Ли Ляньином, о том, как мать заставила его учить наизусть ещё один древний трактат.
«Ты бы смеялся, — писал он. — Я заснул на третьей странице, а когда проснулся, Ли Ляньин стоял надо мной и капал слюной от злости».
А-Шу читал эти письма и смеялся. Иногда — вслух, сидя у окна в отведённой ему комнате. Иногда — молча, перечитывая особенно удачные строки.
Он отвечал на каждое письмо. Рассказывал о провинции, о людях, о книгах, которые читал. О том, как дядя учит его новым приёмам боя. О том, как брат Цзинфан готовится к экзаменам и ворчит, что А-Шу его отвлекает.
Переписка стала для них обоих отдушиной. Цзайтянь больше не был одинок в своей золотой клетке. А-Шу больше не чувствовал себя оторванным от единственного друга. Бумага терпела всё — и смех, и грусть, и редкие, тщательно скрытые жалобы на жизнь.
А-Шу хранил письма императора в деревянной шкатулке, которую вырезал для него дядя. Перевязывал их шёлковым шнурком и перечитывал, когда становилось тоскливо. Запах сандала и чернил — тот самый, что он запомнил ещё в Запретном городе, — теперь жил в этой шкатулке.
Однажды Цзайтянь написал:
«Мама говорит, что я стал лучше учиться. Она думает, это из-за новых наставников. А я знаю, что это из-за тебя. Ты был моим первым настоящим учителем. Ты научил меня не бояться. Теперь я не боюсь даже её. Почти».
А-Шу улыбнулся, читая это. Он знал, что Цзайтянь преувеличивает — Цыси всё ещё внушала ему трепет. Но он знал и другое: их дружба действительно изменила императора. И эта дружба продолжалась — на бумаге, через сотни ли, через гонцов и почтовые станции.
Никто не пытался перехватывать их письма. Возможно, Цыси знала о переписке и молча позволяла ей продолжаться. Возможно, она даже читала некоторые письма — кто знает? Но А-Шу был осторожен. Он никогда не писал того, что могло бы навредить императору или раскрыть чужие тайны. Он писал просто. Как друг другу.
И эта простота была для них обоих единственной свободой.
* * *
Первым крупным городом на пути в родовые земли клана Ли был Хэфэй — старый, обветренный годами и войной, но всё ещё крепкий. А-Шу смотрел на его стены, на башни с облупившейся краской, на узкие улочки, где сушилось бельё между домами, и чувствовал странное, незнакомое тепло. Здесь начиналась земля его предков.
Но конечной целью был не Хэфэй. Их путь лежал дальше — в родовое поместье Ли, расположенное в нескольких днях пути к югу от города, среди холмов, где рисовые поля сменялись тутовыми рощами, а воздух пах влажной землёй и близкой рекой. Именно там, в тишине и отдалении от столичных интриг, А-Шу предстояло провести ближайшие годы.
Повозка въехала в ворота поместья на закате. Старые слуги, помнившие ещё отца Ли Хунчжана, вышли встречать. Где-то в глубине дома горел свет, и А-Шу знал: там его ждут дядя и брат.
Он вышел из повозки и вдохнул вечерний воздух. Пахло сырой землёй, дождём и чем-то сладким — кажется, цветущим османтусом. Совсем не так, как в Пекине.
— А-Шу!
Из дома выбежал Цзинфан. Он был выше, чем помнил А-Шу — вытянулся за эти полгода, — и одет по-домашнему, без чиновничьей строгости. Лицо его сияло.
— Ты приехал! — он схватил А-Шу за плечи, вглядываясь в лицо. — Я уж думал, не дождусь.
— Я же обещал, — ответил А-Шу, улыбаясь.
Следом вышел Ли Чжаоцин. Он был спокоен, как всегда, но в глазах его мелькнуло облегчение. Он коротко кивнул и сказал:
— Идём в дом. Расскажешь всё, что случилось.
Они прошли в главный зал, где уже накрыли ужин. А-Шу сел за стол вместе с братом и дядей, и впервые за долгое время почувствовал себя дома.