Страница 50 из 113
— Что ты намерен делать?
Ли Хунчжан поднял голову.
— Я хочу отослать его из Пекина, — сказал он. — В Аньхой. Там сейчас находятся мой младший брат и мой приёмный сын. Там он будет в безопасности. Там его никто не найдёт.
Цыси задумалась. Она смотрела в окно, на крыши Запретного города, и молча перебирала чётки.
— Аньхой, — повторила она. — Далеко от столицы. Далеко от моего сына.
— Именно поэтому, Ваше Величество. Чем дальше он будет, тем меньше угрозы.
— Моему сыну это не понравится, — сказала она, и в голосе её мелькнуло что-то, похожее на материнскую тревогу. — Он привязался к твоему мальчику. Когда А-Шу болел, он сидел с ним всю ночь. Он не спал. Он плакал. Я не видела, чтобы мой сын плакал с тех пор, как он был младенцем.
Ли Хунчжан опустил глаза.
— Мне жаль, Ваше Величество. Но безопасность моего сына и вашего сына сейчас важнее их дружбы.
Цыси повернулась к нему и долго смотрела. Потом медленно кивнула.
— Ты прав, — сказала она. — Отправляй его. Я дам сопровождение. И я скажу сыну сама.
— Благодарю, Ваше Величество.
— Не благодари, — холодно ответила она. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это, потому что твой сын — единственный, кто заставил моего сына смеяться. И я хочу, чтобы однажды, когда всё утихнет, он вернулся. — Она поднялась. — Иди. Подготовь всё. Чем быстрее он уедет, тем лучше.
Ли Хунчжан поклонился и вышел. В коридоре он остановился и глубоко вздохнул. Сердце колотилось. Он только что признался императрице в том, что скрывал тринадцать лет, и остался жив. Более того — она согласилась помочь.
Он не знал, радоваться этому или бояться. Но он знал одно: А-Шу должен уехать. И как можно скорее.
* * *
А-Шу узнал о решении отца на следующее утро. Он уже мог сидеть, хотя голова ещё кружилась, и ноги были ватными. Евнух Вань принёс ему бульон и коротко передал слова Ли Хунчжана:
— Ты уезжаешь. В Аньхой. Через три дня.
А-Шу не стал спорить. Он знал, что если отец так решил, значит, так нужно. Он только спросил:
— Я смогу попрощаться с императором?
— Господин Ли сказал, что да. Но недолго.
Цзайтянь пришёл в тот же вечер. Он был бледен, и глаза его были красными — не от слёз, а от бессонницы. Он сел на край циновки и долго молчал, глядя в пол.
— Мама сказала мне, — наконец произнёс он. — Что ты должен уехать.
— Да, — ответил А-Шу. — Так нужно.
— Я знаю, — сказал император. — Она объяснила. Что тебя пытались убить. Что у твоего отца есть враги. Что если ты останешься, они попробуют снова. Я всё понимаю.
Он поднял глаза, и в них была та самая тоска, которую А-Шу видел у него в первую встречу.
— Но я не хочу, чтобы ты уезжал.
А-Шу смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он тоже не хотел уезжать. Но он знал, что так надо.
— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё утихнет.
Цзайтянь усмехнулся — невесело, горько. Он хотел что-то ответить, но А-Шу опередил его. Он достал из-за пазухи стеклянный шарик — тот самый, гладкий, как капля воды, что показывал ему в их первую ночь. Шарик был тёплым от тела — А-Шу носил его с собой все эти дни.
— Вот, — сказал он, протягивая его императору. — Оставь себе. Когда захочешь посмотреть на меня, погляди сквозь него. Всё станет перевёрнутым и большим. И я стану большим и смешным. Как в тот раз.
Цзайтянь взял шарик. Он повертел его в пальцах, глядя, как свет лампы преломляется в стекле. Потом сжал в кулаке и поднял глаза на друга.
— Я буду смотреть, — сказал он тихо. — Каждый день. Пока ты не вернёшься.
Он протянул руку и сжал плечо А-Шу — так же, как тогда, на крыше Тайхэдяня.
— Ты мой единственный друг, А-Шу. Единственный, кто не боится меня и не врёт мне. Если ты не вернёшься, я останусь один.
— Я вернусь, — повторил А-Шу. — Обещаю.
Они сидели в тишине, и за окном сгущались сумерки. Запретный город затихал, погружаясь в ночь. Два мальчика, император и слуга, сидели рядом и молчали. Им было грустно. Но в кулаке императора лежал стеклянный шарик — тёплый, как живое сердце, бьющееся в такт обещанию.
* * *
Через три дня небольшой обоз покинул Запретный город.
А-Шу ехал в закрытой повозке, укутанный в тёплое одеяло — лекарь сказал, что ему нужно беречься от сквозняков. Рядом сидел Ли Хунчжан, провожавший его до городских ворот. Он не говорил — только смотрел в окно, и лицо его было каменным.
У ворот Чунвэньмэнь повозка остановилась. Ли Хунчжан вышел и протянул сыну небольшой свёрток.
— Здесь письма, — сказал он. — Одно для твоего брата Цзинфана. Одно для дяди. И деньги на дорогу.
— Спасибо, господин, — сказал А-Шу.
Ли Хунчжан помолчал, глядя на сына. Потом положил руку ему на голову — жест, который он позволял себе редко, очень редко.
— Ты справишься, — сказал он. — Ты всегда справлялся.
— Я знаю, — ответил А-Шу.
Ли Хунчжан убрал руку, повернулся и пошёл обратно к городу. Он не обернулся. Не потому, что не хотел — потому что боялся, что если обернётся, то не сможет уйти. Повозка тронулась. А-Шу смотрел в окно на удаляющиеся стены Пекина и думал о том, что он оставляет здесь друга, который ждёт его возвращения. И что он обязательно вернётся. Когда придёт время.
Провожая сына, Ли Хунчжан держал в уме содержание записки, что передал ему Ли Ляньин накануне. Записка была короткой, без подписи, но почерк он узнал — так писал только один человек в Запретном городе.
Несколько высокопоставленных евнухов, из тех, что принадлежали к знатным маньчжурским фамилиям и служили во дворце не по бедности, а по расчёту, — получили шёлковые шнурки. Им оказали честь: позволили уйти самим, не проливая крови. Других, рангом пониже, просто задушили во сне, заткнув рты подушками. Тихо. Без шума. Без прощаний.
Императрица устроила чистку. Она ничего не сказала Ли Хунчжану в лицо. Не назвала имён. Не объяснила, кого именно наказала и за что. Но записка говорила сама за себя. Цыси не просто защищала сына — она выжигала заразу в своём собственном доме, не дожидаясь, пока та расползётся дальше.
Ли Хунчжан сжёг записку над пламенем свечи и выбросил пепел в окно. Он не знал, все ли виновные наказаны. Не знал, добралась ли императрица до заказчика или только до исполнителей. Но одно он знал точно: после этой ночи его сыну в Пекине оставаться нельзя. Цыси вымела дворец, но тот, кто стоял за отравлением, мог быть вне её досягаемости. И он не остановится.