Сын одноглазого лиса. Книга первая: Лисенок

— Жив? — это слово вырвалось само собой, без обёртки, без чиновничьей вежливости.

— Жив. Лекарь говорит — выживет. Но было плохо. Очень плохо.

Ли Хунчжан выдохнул. Только сейчас он заметил, что не дышал. Он повернулся к столу, опёрся руками о край. Пальцы дрожали. Он смотрел на бумаги, которые только что читал, и не видел ни одного иероглифа. В голове была только одна мысль, гулкая, как набат: «Он мог умереть. Пока я сидел тут и разбирал бумаги, он мог умереть».

Он закрыл глаза. Ему вспомнился тот день, когда он впервые увидел А-Шу в своей резиденции в Нанкине. Мальчик стоял у двери, сжимая кулаки, и смотрел на него прямо, не опуская глаз. Ли Хунчжан тогда подумал: «Он сильный. Он справится». И он справлялся. Он выжил в горах, выжил в доме госпожи Чжао, выжил при дворе. Он всегда справлялся. И сейчас он тоже выжил.

Но Ли Хунчжан вдруг понял — с холодной, отрезвляющей ясностью, — что всё это время он обманывал себя. Он говорил себе, что прячет сына от врагов. Что держит его на расстоянии, чтобы защитить. Что делает из него воина, стратега, наследника — но не позволяет себе любить его открыто.

Ложь! Всё это была ложь!

Он любил этого мальчика. Любил с той минуты, когда увидел его в люльке и встретился с ним глазами — чёрными, огромными, смотревшими сквозь него куда-то в будущее. Любил, когда читал письма из деревни. Любил, когда тот стоял у стены с подносом и запоминал лица чиновников. Любил, когда тот падал на тренировках и вставал, не жалуясь. Любил так, как не позволял себе любить никого со смерти Чжоу. И теперь кто-то ударил по этой любви. Прицельно. Точно.

Он открыл глаза и медленно выпрямился. Евнух Вань всё ещё стоял у двери, ожидая приказа. Ли Хунчжан повернулся к нему, и лицо его снова стало спокойным — каменным, как у всех, кто привык прятать чувства.

— Как это случилось?

Вань доложил коротко: яд был в еде. Кто-то подсыпал. Мальчик потерял сознание, его рвало. Император сидел с ним всю ночь. Императрица приказала молчать.

— Императрица знает? — спросил Ли Хунчжан.

— Знает. Она вызвала Ли Ляньина и говорила с ним.

Ли Хунчжан нахмурился. Цыси не стала бы действовать открыто, но она уже начала расследование. Это было хорошо — у неё больше власти во дворце, чем у него. Но это было и тревожно: если она найдёт виновного раньше него, он окажется в долгу. А долг перед Цыси — это опасная вещь.

— Я хочу видеть его, — сказал он.

— Сейчас нельзя, господин. Там император.

— Тогда когда можно.

— К вечеру. Если мальчику станет лучше, я проведу вас.

Ли Хунчжан кивнул. Вань поклонился и исчез за дверью. Он остался один. Он снова сел за стол, но бумаги больше не имели значения. Он смотрел в стену и думал. Кто? Кто мог это сделать?

Первая мысль — Ли Ляньин. Злобный, мстительный евнух, которого они с императором сделали посмешищем. У него был мотив. Но он не был глупцом. Травить мальчика так грубо, так заметно — это самоубийство. И он знал, что императрица не простит. Нет, если бы Ли Ляньин хотел убрать А-Шу, он сделал бы это тоньше.

Тогда кто? Враги. У Ли Хунчжана было много врагов. Его стремительный взлёт — от провинциального чиновника до наместника Чжили, фактически второго человека в империи, — вызывал зависть. Маньчжурские князья смотрели на него с подозрением: слишком быстро поднялся, слишком много власти, слишком много заводов, слишком много армии. Кто-то из них мог решить, что убрать мальчика — хороший способ ослабить его, показать, что он уязвим.

А может быть, кто-то догадался? Он вспомнил, как А-Шу стоял у стены в его кабинете. Как он смотрел на чиновников. Как он запоминал. Он всегда был слишком умён для слуги. И его особое отношение к мальчику — эти взгляды, эти короткие разговоры, эти ночные уроки, — можно было заметить. Слуги шепчутся. Чиновники наблюдают. Кто-то мог сложить два и два и понять, что этот «дальний родственник» значит для Ли Хунчжана больше, чем просто слуга.

«Я не смог скрыть, — подумал он с горечью. — Я думал, что я осторожен, а я просто обманывал себя».

Клан Ли поднялся слишком высоко. И его враги били не по нему — по тому, кого он любил. Он сжал кулаки и снова разжал. Теперь он знал одно: он должен быть ещё осторожнее. Он должен сделать так, чтобы никто не узнал правды. И он должен найти того, кто это сделал.

Вечером, когда стемнело и дворец затих, Ли Хунчжан прошёл через боковые коридоры к комнате А-Шу. Евнух Вань ждал его у двери.

— Император ушёл?

— Ушёл. Но он придёт снова. Он не спит.

Ли Хунчжан кивнул и вошёл. А-Шу лежал на циновке, укрытый тонким одеялом. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Но он дышал ровно, и глаза его были открыты.

— Господин, — прошептал он, увидев отца.

Ли Хунчжан опустился на колени рядом с циновкой. Он не обнял его — не мог себе позволить. Он просто положил руку ему на лоб, как делал когда-то, когда А-Шу был маленьким и болел в первую зиму в Нанкине.

— Ты жив, — сказал он.

— Жив, — ответил А-Шу, и губы его дрогнули в слабой улыбке. — Вы зря беспокоились.

— Я не беспокоился, — сказал Ли Хунчжан. — Я думал.

А-Шу тихо засмеялся, но смех перешёл в кашель.

— О чём?

— О том, что я дурак, — сказал Ли Хунчжан, и голос его дрогнул. — Я думал, что могу защитить тебя, пряча в тени. А я просто сделал тебя мишенью.

А-Шу смотрел на него, и в его глазах не было упрёка.

— Вы не могли иначе, — сказал он. — Вы сделали то, что должны были.

— Я должен был быть осторожнее. Я должен был… — Ли Хунчжан осёкся. Он не мог говорить. Он просто сидел и смотрел на сына, чувствуя, как внутри поднимается то, что он подавлял годами.

— Я жив, — сказал А-Шу. — Этого достаточно.

Ли Хунчжан кивнул. Он убрал руку и поднялся.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — При дворе. Сейчас это самое безопасное место для тебя. Императрица будет защищать тебя — не ради меня, ради сына. Ты нужен императору. Это твоя лучшая защита.

— А вы?

— Я поеду в Тяньцзинь. Я должен закончить дела. — А-Шу хотел что-то сказать, но Ли Хунчжан перебил его. — Ты не будешь мстить, — сказал он твёрдо. — Ты не будешь искать виновных. Ты будешь лежать и выздоравливать. Это приказ.

— Я понял, господин, — прошептал А-Шу.

Ли Хунчжан повернулся и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Он чувствовал, как сердце бьётся в груди — сильно, но ровно. Он больше не паниковал. Страх ушёл, оставив после себя холодную, спокойную ярость.