Страница 47 из 113
Глава 12: Шёлковый шнурок
Он не понял сразу.
А-Шу сидел в своей комнате, перебирая книги, когда почувствовал странную тяжесть в груди. Сначала он подумал, что просто устал — последние дни они с императором не спали до полуночи, разговаривая о звёздах, о том, что там, за стенами Запретного города. Но потом в горле появился металлический привкус, а в животе — резкая, рвущая боль.
Он хотел встать, чтобы дойти до окна, но ноги подкосились. Он упал на колени, чувствуя, как пол уходит из-под него. В ушах зашумело, и он услышал собственное дыхание — хриплое, прерывистое.
«Что-то не так», — подумал он. И в следующий миг его вырвало.
Он лежал на полу, глядя в потолок, и не мог пошевелиться. Голова кружилась, сердце билось где-то в горле. Он не знал, сколько времени прошло — секунды, минуты, час. В дверь постучали, и он не смог ответить. Дверь открылась, и он увидел испуганное лицо молодого евнуха, который приносил ему еду.
— Господин А-Шу?!
А-Шу хотел ответить, но не смог. Только сжал пальцами край циновки и потерял сознание.
Он очнулся в темноте. Рядом кто-то сидел, и он чувствовал знакомый запах — смесь сандала и чернил. Император. Он был здесь. Он держал его за руку.
— А-Шу, — услышал он голос Цзайтяня. — Ты слышишь меня? — А-Шу попытался открыть глаза. Свет лампы был слишком ярким, и он зажмурился.
— Слышу, — прошептал он.
— Ты не умер, — сказал император, и в голосе его слышалось облегчение. — Я не дал тебе умереть.
А-Шу снова потерял сознание. Он пришёл в себя только на следующее утро. Его комната была залита светом, и он чувствовал, что кто-то сидит рядом. Он повернул голову и увидел Цзайтяня — тот сидел на корточках, глядя на него с тревогой. Глаза его были красными, как будто он не спал всю ночь.
— Ты, — выдохнул он, увидев, что А-Шу открыл глаза. — Ты очнулся.
— Я жив, — ответил А-Шу.
— Ты чуть не умер, — сказал император, и в голосе его слышался гнев, которого А-Шу никогда не слышал у него раньше. — Тебя отравили. Кто-то подсыпал яд в твою еду.
А-Шу смотрел на него, и в голове его крутились мысли. Он не знал, кто это мог быть. Но он знал, что в этом дворце у него есть враги.
— Кто? — спросил он.
— Я не знаю, — ответил император. — Но я найду его. — Он сжал кулаки. — Ты мой друг, А-Шу. Я не позволю никому причинять тебе вред.
А-Шу закрыл глаза. Он чувствовал слабость во всём теле, но внутри поднималось что-то тёплое. Он был жив. И у него был друг, который сидел рядом с ним и не дал ему умереть.
— Спасибо, — прошептал он. Цзайтянь не ответил. Он просто сжал его руку и сказал:
— Я никуда не уйду.
* * *
Цыси узнала об отравлении через час после того, как А-Шу потерял сознание. Ей доложили лично — старый евнух Вань, который следил за мальчиком по приказу Ли Хунчжана, прибежал в её покои, не дожидаясь приглашения.
— Ваше Величество, слуга А-Шу при смерти! Его отравили!
Цыси отложила чётки. Она не вздрогнула, не побледнела. Только её пальцы на мгновение замерли, а потом снова начали перебирать бусины — медленнее, чем обычно.
— Кто? — спросила она.
— Неизвестно, Ваше Величество. Яд был в еде. Он уже ослаб, но живой. Император не отходит от него.
Цыси кивнула. Она не стала задавать лишних вопросов. Она просто сказала:
— Узнай, кто готовил еду сегодня. Кто приносил. Кто мог что-то добавить. И не говори никому, что я спрашиваю.
Старый евнух поклонился и исчез. Цыси сидела в тишине. Она не показывала виду, но внутри неё закипала злость. Её сын только начал смеяться, только начал жить, и кто-то посмел отравить его друга. Кто-то посмел играть не по правилам. Она не знала, кто это был, но она знала одно: этот кто-то перешёл черту.
Когда ей доложили, что А-Шу пришёл в себя, она выдохнула. Не от облегчения — она не позволяла себе таких слабостей. Она просто отметила, что мальчик жив. И что теперь она может действовать.
Позже она позвала Ли Ляньина. Он пришёл сразу, как всегда — почтительный, услужливый. Он уже знал об отравлении и, наверное, догадывался, что императрица подумает на него. Но он держался спокойно.
— Ваше Величество, я слышал о случившемся. Это ужасно.
Цыси смотрела на него долгим взглядом. Она не верила ему. И не верила в его невиновность. Но она знала, что он — не дурак.
— Ли Ляньин, — сказала она, — если ты приложил к этому руку, я убью тебя. Медленно. Я не буду спрашивать, кто приказал, я не буду слушать оправдания. Я просто убью тебя. Ты это понимаешь?
Ли Ляньин опустился на колени.
— Ваше Величество, я не настолько глуп, чтобы травить слугу. Если бы я хотел избавиться от него, я бы сделал это по-другому. И я бы не стал делать это, пока он рядом с императором. Вы знаете это.
Цыси знала. Ли Ляньин был умён. Он был мелочным, злобным, мстительным, но он был слишком умён для такой глупости. Он знал, что если А-Шу умрёт, подозрение падёт на него. Он бы не стал рисковать.
— Тогда кто? — спросила она.
— Я не знаю, — ответил Ли Ляньин. — Но я могу узнать.
Цыси смотрела на него. Потом медленно кивнула.
— Узнай, — сказала она. — И если ты найдёшь виновного, ты скажешь мне. Ты сам. Никто другой.
— Слушаюсь, Ваше Величество. — Он поклонился и вышел.
Цыси осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Ли Ляньин, и думала о том, что в её дворце завелась крыса, которая решила играть по-крупному. Она не знала, кто это. Но она знала, что должна найти её, прежде чем та укусит снова.
«Кто-то решил, что может влиять на мои дела, — думала она. — Кто-то решил, что он сильнее меня».
Она усмехнулась — холодно, беззлобно.
— Ошибаешься.
* * *
Весть пришла не от слуг — от старого евнуха Ваня, который служил ещё при прежнем императоре и знал Ли Хунчжана много лет. Он не послал гонца, не передал записку. Он пришёл сам — пешком, через половину Запретного города, и лицо его было серым, как пепел.
Ли Хунчжан в этот час сидел в кабинете, разбирая бумаги по тяньцзиньским заводам. Он только что вернулся от принца Гуна и был в том приподнятом, сосредоточенном настроении, какое бывает после удачных переговоров. Увидев лицо старого евнуха, он отложил кисть.
— Говори.
— Ваш слуга, — сказал Вань, и голос его дрогнул. — Мальчик. Его отравили.
Ли Хунчжан не помнил, как встал. Он не помнил, как пересёк комнату и оказался лицом к лицу со старым евнухом. Он не помнил, что сказал — что-то резкое, отрывистое, не предназначенное для чужих ушей. Он помнил только, как кровь застучала в висках, быстро и гулко, словно молот по наковальне.