Страница 45 из 113
Они выстроились во дворе в строгом порядке, как на официальной церемонии. Один из них — старый цензор Ван, которого А-Шу знал ещё по Нанкину, — держал в руках свиток с прошением, исписанный убористым каллиграфическим почерком. Стража не решалась их трогать — слишком высоки были ранги собравшихся.
Когда император в сопровождении А-Шу и Ли Ляньина вышел во двор, чиновники, как по команде, опустились на колени. Цензор Ван развернул свиток и начал читать — громко, нараспев, как зачитывают императорские указы:
— «Ваше Величество! Мы, нижайшие слуги ваши, дерзаем обратиться к Сыну Неба с молением. Дошли до нас вести, что Ваше Величество изволили предаваться занятиям, недостойным августейшей особы. С мечом, с луком, в рукопашном бою — подобно простому солдату, а не Повелителю Поднебесной! Тело государя — это тело государства. Рана на теле государя — это рана на теле государства. Подвергать себя опасности — значит подвергать опасности весь Китай!»
Стоявшие на коленях чиновники дружно закивали. Цензор Ван продолжал:
— «Предки ваши, великие императоры, завоевали эту страну силой оружия. Но, завоевав, они правили мудростью и ритуалом. Конфуций учит: благородный муж не должен быть орудием. Государь не должен уподобляться воину. Для войны есть генералы. Для ритуала — учёные. Для мудрости — император. Мы умоляем Ваше Величество: прекратите эти занятия! Не роняйте честь династии! Не подвергайте себя опасности! Не…»
— ДОСТАТОЧНО!
Голос императора ударил, как хлыст. Цзайтянь сделал шаг вперёд, и А-Шу увидел в его глазах тот самый огонь, который раньше появлялся только в самые дерзкие моменты — когда они воровали пирожные или кидались корками в Ли Ляньина. Но теперь этот огонь был другим. Не мальчишеским.
— Вы говорите о моих предках? — произнёс он, и голос его разнёсся по двору, отражаясь от каменных стен. — Хорошо. Давайте поговорим о моих предках. Абахай, мой великий пращур, лично водил знамёна в бой. Он был ранен стрелой под стенами Нинюаня — и продолжал сражаться. Нурхаци объединил чжурчжэней, воюя с тринадцати лет. Он спал в седле и ел из котла вместе с солдатами. Канси скакал верхом, стрелял из лука, охотился на тигров — и правил шестьдесят лет. Вы хотите сказать, что они роняли честь?
Цензор Ван открыл рот, но император не дал ему сказать.
— Вы говорите о ритуале? О мудрости? Вы, которые никогда не держали в руках ничего тяжелее кисти? Вы, которые падаете в обморок при виде крови? Вы будете учить меня, как быть императором? Вы, которые проиграли две войны подряд? Вы, которые отдали Гонконг и открыли порты для опиума? Вы, которые…
— Ваше Величество! — взмолился Ван, прижимаясь лбом к каменным плитам. — Пощадите! Мы лишь печёмся о вашей безопасности!
— Моя безопасность, — отрезал Цзайтянь, — зависит не от того, сижу ли я на троне, как фарфоровая кукла. Моя безопасность зависит от того, смогу ли я, когда придёт час, встать во главе армии и повести её в бой. Мои предки умели это. Я буду уметь. А вы — вы свободны. Прошение отклонено. Все свободны.
Чиновники, всё ещё стоя на коленях, переглядывались. Никто не ожидал такого отпора. Наконец Ван, поняв, что продолжать бесполезно, поднялся и, пятясь и кланяясь, отступил. За ним потянулись остальные.
Когда двор опустел, А-Шу подошёл к императору. Цзайтянь тяжело дышал, но в его глазах горел всё тот же огонь.
— Ты видел? — спросил он.
— Видел, — ответил А-Шу. — Вы были великолепны, Ваше Величество. — Император вдруг улыбнулся — не царской улыбкой, а мальчишеской, почти смущённой.
— Я долго репетировал. Перед зеркалом. Но, кажется, получилось лучше, чем я ожидал.
— Получилось отлично. Теперь они десять раз подумают, прежде чем снова к вам соваться.
— Надеюсь. — Цзайтянь вздохнул. — Но мама всё равно узнает.
— Узнает. И, подозреваю, будет довольна.
— Думаешь?
— Уверен. Она всегда хотела, чтобы вы умели за себя постоять.
Цыси действительно узнала — через час, из доклада Ли Ляньина, который присутствовал при сцене и теперь, запинаясь, пересказывал ей каждое слово. Императрица выслушала, помолчала и вдруг усмехнулась:
— Значит, рявкает на цензоров. Хорошо. Значит, растёт.
— Ваше Величество, они могут подать жалобу…
— Пусть подают. Я тоже когда-то на них рявкала. Это полезно для здоровья. — Она помолчала и добавила: — Пусть занимается. Но скажи этому мальчишке, А-Шу, чтобы не переусердствовал. Мой сын — не солдат. Он — император.
— Слушаюсь, Ваше Величество, — поклонился Ли Ляньин и вышел.
А во дворе, за северными воротами, А-Шу уже показывал императору, как правильно держать меч, чтобы не уставала рука. И они снова тренировались — до пота, до дрожи в коленях, до смеха. Потому что мальчишка, который умеет драться, вырастет в мужчину, который умеет защищать. А это было именно то, что нужно Китаю.
* * *
Вечером того же дня Ли Хунчжан сидел в своём кабинете и читал донесение от дворцового осведомителя. Доклад был подробным: и про мечи, и про лук, и про то, как император рявкнул на цензоров так, что старики едва не попадали в обморок. Ли Хунчжан читал и хмурился. Потом отложил бумагу и долго сидел, глядя в темноту за окном. Мальчишка слишком выделяется. Слишком заметен. Слишком много шума вокруг его имени. Это опасно — он знал это лучше всех. Тень — вот лучшая защита, а А-Шу из тени вышел и теперь стоял на виду, да ещё и с мечом в руках.
Но была и другая мысль, которую Ли Хунчжан не доверил бы никому. Может быть, в кои-то веки у империи появится нормальный император. Не затворник, не кукла, не больной мальчик, который боится собственной тени. А человек, который умеет держать меч и не боится рявкнуть на зарвавшихся чинуш.
Он вздохнул и покачал головой. «Ладно, — подумал он. — Пусть. Если что — прикрою». И, взяв кисть, написал сыну короткую записку: «Будь осторожен. И не покалечь императора. Твой господин».
* * *
За этими занятиями, сам того не зная, наблюдал не только Ли Хунчжан через своих людей. Сама императрица, проходя однажды мимо северных ворот, остановилась, услышав звук выстрелов. Ли Ляньин, сопровождавший её, хотел было возмутиться, но Цыси жестом остановила его. Она стояла и смотрела, как её сын — её тихий, замкнутый мальчик, который ещё недавно спрашивал разрешения пойти играть, — перезаряжает винтовку, прицеливается и стреляет. И улыбается.
— Пусть, — сказала она тихо, скорее себе, чем евнуху. — Пусть учится. Когда-нибудь ему это пригодится.