Страница 44 из 113
Цзайтянь посмотрел на самодельный компас, на бумажные обрывки, всё ещё разбросанные по столу, на стеклянные кристаллы, поймавшие солнечный луч, и сказал то, что А-Шу запомнил на всю жизнь:
— Когда я стану править по-настоящему, у меня будут не стихи, а лаборатории. Обещаю!
* * *
Стрельбище устроили за северными воротами дворца, на пустыре, куда обычно не заходили даже евнухи. Ли Хунчжан лично распорядился доставить туда новейшую винтовку — французский Шасспо образца 1866 года, заряжавшийся с казённой части унитарным бумажным патроном. В Хуайскую армию таких попало всего несколько десятков, и одна из них, по личному приказу наместника, была передана в распоряжение А-Шу «для учебных целей».
Император явился на стрельбище в простом тёмном халате, без свиты, только с одним доверенным евнухом, который нёс коробку с патронами. А-Шу уже ждал его, стоя у деревянного стола, на котором лежала винтовка — длинная, с тёмным ореховым ложем и воронёным стволом, пахнущая ружейным маслом.
— Это и есть новое оружие? — спросил Цзайтянь, разглядывая винтовку.
— Да. Французская. Стреляет дальше, чем наши старые мушкеты, и втрое быстрее. Хотите попробовать?
— Хочу.
А-Шу показал, как открывается затвор, как вкладывается патрон, как прицеливаться. Цзайтянь слушал внимательно, но когда пришло время стрелять, замер. Винтовка оказалась тяжелее, чем он думал, и ствол чуть подрагивал в его руках.
— Не получается, — пробормотал он.
— Получится. — А-Шу встал рядом, поправил его плечо. — Цельтесь не в мишень — цельтесь сквозь неё. Представьте, что там не доска, а враг, который хочет войти в ваш дворец. Дышите ровно. Плавно жмите спуск.
Грохнул выстрел. Пуля ушла выше мишени, но попала в бревно за ней, подняв облако щепок. Цзайтянь опустил винтовку и посмотрел на А-Шу с таким выражением, будто только что переплыл реку.
— Я попал?
— Почти. Ещё раз.
Они стреляли до тех пор, пока не кончились патроны. К концу занятия император уже попадал в мишень с пятидесяти шагов и не вздрагивал при отдаче. Его халат пропах порохом, плечо ныло, но он улыбался.
— Теперь я понимаю, почему твой отец так много тратит на оружие, — сказал он, возвращая винтовку А-Шу. — Когда держишь в руках такую вещь, чувствуешь себя сильнее.
— Оружие — это только половина, — ответил А-Шу. — Главное — кто его держит. — Цзайтянь кивнул и вдруг спросил:
— А ты сможешь научить моих гвардейцев? Не всех — хотя бы десяток. Чтобы они понимали, что такое современный бой.
— Смогу. Если прикажете.
— Тогда приказываю.
С этого дня А-Шу стал не только другом императора, но и его негласным наставником по военному делу. Десять гвардейцев, отобранных лично Цзайтянем, начали тренироваться под его руководством. Они учились стрелять из Шасспо, двигаться цепью, окапываться. Для Запретного города это было так же непривычно, как если бы во дворце запели на иностранном языке. Но императору нравилось. А мнение консерваторов его волновало всё меньше.
* * *
На следующее утро А-Шу принёс два деревянных меча, старый лук и колчан со стрелами. Он не стал спрашивать разрешения — просто разбудил императора до рассвета и сказал: «Ваше Величество, пора. Винтовка — это хорошо, но если враг подойдёт вплотную, вам понадобится не только пуля. Вам понадобятся руки, ноги и вот это», — и протянул ему меч.
Цзайтянь, ещё сонный, взял меч, повертел в руках. Он был длинным, тяжёлым, совсем не таким, как игрушечные сабли, которые ему дарили в детстве. Это было настоящее оружие. И
А-Шу начал учить его. Они нашли укромный угол в саду, подальше от посторонних глаз, и начали с простого: стойка, хват, движение запястьем. Император пыхтел, ронял меч, поднимал снова. Через час его руки дрожали от усталости, но он не сдавался.
Потом был лук. Тетива больно врезалась в пальцы, стрелы летели мимо цели, но одна из них — всего одна — всё же вонзилась в соломенное чучело, которое А-Шу установил у стены. Цзайтянь замер, не веря своим глазам, и вдруг расхохотался — звонко, по-мальчишески, как тогда, когда они воровали пирожные на кухне. «Я попал! — закричал он. — Ты видел? Я попал!» «Видел, — ответил А-Шу, улыбаясь. — Ещё десять тысяч таких выстрелов — и будете попадать всегда».
А потом был рукопашный бой. А-Шу показывал приёмы, которым его учил Лао Чжан, а потом дядя: как уйти от захвата, как ударить локтем, как использовать инерцию противника. Цзайтянь, конечно, не мог провести ни одного приёма как следует, но он старался. И, падая на траву в очередной раз, смеялся.
Придворные были в ужасе. Евнухи шептались, сановники качали головами. Сын Неба — с мечом, как простой солдат! Сын Неба — падает в траву, как мальчишка! Это неслыханно, это позор, это надо немедленно прекратить. И однажды, когда А-Шу в очередной раз поправлял стойку императора, к ним подбежал один из старших евнухов и запричитал: «Ваше Величество! Умоляю! Это не подобает! Вы можете пораниться! Ваши предки никогда бы не одобрили…»
Цзайтянь выпрямился, тяжело дыша, и вдруг рявкнул — так, что евнух отшатнулся:
— ВЫ ЧТО?! Думаете, мои предки завоевали Китай, сидя на троне?! Думаете, Абахай и Нурхаци прятались от меча за спинами слуг?! Они были воинами! И я буду воином! А если кто-то хочет мне помешать — пусть выйдет и скажет это в лицо!
Евнух побледнел, попятился и исчез. А-Шу посмотрел на императора и вдруг понял: этот мальчик уже не тот, что прятался за шкафом на кухне. Он становился правителем. Настоящим.
Цыси, которой доложили об инциденте, ничего не сказала. Только усмехнулась и заметила Ли Ляньину: «Мой сын кричит на евнухов. Хорошо. Значит, он растёт». И добавила: «Пусть занимается. Но пусть будет осторожен». Ли Ляньин поклонился и вышел, не сказав ни слова. Он знал: если императрица не против, лучше не спорить.
С этого дня тренировки стали регулярными. Каждое утро, до рассвета, император брал меч, лук или просто выходил в сад разминаться. Его руки покрылись мозолями, плечи окрепли, а взгляд стал увереннее. Он больше не спрашивал разрешения. Он просто делал.
* * *
Через несколько дней после того, как император накричал на евнуха, в Запретном городе разразился скандал. Группа чиновников — человек двадцать, не меньше, — собралась у ворот Зала Сохранения Гармонии с коллективным прошением. Среди них были убелённые сединами сановники из Ханьлиньской академии, цензоры в парадных тёмно-синих халатах, пара маньчжурских князей и несколько наставников императора — те самые, чьи скучные лекции он так ненавидел.