Страница 43 из 113
Глава 11: Право на бунт
Прошло два месяца с тех пор, как Ли Хунчжан впервые переступил порог Запретного города.
За это время он успел встретиться с принцем Гуном, обсудить планы по строительству заводов, заручиться поддержкой нескольких сановников. Он был занят делами, но каждую свободную минуту думал о сыне. О том, как тот живёт при дворе, как ладит с императором, не привлёк ли к себе лишнего внимания.
Судя по тому, что он слышал — А-Шу не просто прижился. Он стал тенью императора. Говорили, что мальчики неразлучны, что они вместе занимаются какими-то странными науками и что император, который прежде был тихим и замкнутым, теперь часто смеётся. Слухи доходили и до Ли Хунчжана через его людей. И он не знал, радоваться ему или тревожиться.
Он уже собирался уехать в Тяньцзинь — дела не ждали, — но в этот день к нему пришёл гонец от императрицы. Цыси приглашала его на чай. Ли Хунчжан не удивился. Он знал, что рано или поздно это случится. Цыси не могла не заметить, что мальчик, которого она оставила при дворе, оказался не просто слугой. И она хотела поговорить об этом.
Он вошёл в малую гостиную, где его уже ждала императрица. Цыси сидела за низким столиком, на котором стоял изящный фарфоровый чайник. Она была без своих обычных парадных одежд — в простом, но дорогом тёмно-синем ханьфу, волосы убраны в строгую причёску. Она выглядела уставшей, но глаза её были живыми, как всегда.
— Садись, господин Ли, — сказала она, указывая на подушку напротив. Он поклонился и сел. Цыси налила чай, пододвинула чашку к нему.
— Я слышала, ты собирался уехать в Тяньцзинь, — сказала она, начиная издалека.
— Да, Ваше Величество. Дела ждут.
— Дела подождут, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Я хотела поговорить с тобой. О том мальчике, которого ты оставил при дворе. Ли Хунчжан напрягся, но не показал виду.
— О моём слуге, Ваше Величество?
— О твоём слуге, — повторила Цыси, и в голосе её послышалась едва заметная ирония. — Да, о нём. Ты хорошо воспитал его.
— Благодарю, Ваше Величество.
— Он умён. Смел. Не боится говорить правду, — продолжала она, разглядывая чайную чашку. — Это редкость. Особенно при дворе, где все либо лгут, либо молчат.
Ли Хунчжан молчал. Он ждал, когда она перейдёт к главному.
— Мой сын, — сказала она после паузы, — он изменился. Ты знаешь, каким он был раньше. Тихий. Замкнутый. Он никогда не смеялся. А теперь я слышу его смех из другого конца дворца. — сказав ето, она подняла глаза на Ли Хунчжана.
— Твой слуга сделал то, что не могли сделать все его наставники. Он подружился с ним. Он научил его смеяться.
— Я рад, что он пригодился, Ваше Величество.
— Он пригодился, — сказала она, ставя чашку на стол. — Ты знаешь, почему я оставила его при дворе?
— Я предполагаю, Ваше Величество.
— Потому что мой сын был одинок. И потому что я увидела в этом мальчике… что-то. Что-то, что я не могла объяснить. Он не похож на слугу. Ты это знаешь. Я это знаю. Мы оба это знаем.
Ли Хунчжан замер. Он чувствовал, что она стоит на грани, но не переступает её.
— Я не знаю, кто он, — сказала Цыси, и в голосе её послышалась странная, почти задумчивая нотка. — Я не знаю, откуда он взялся и кто его родители. Но я знаю одно: он — твой. И ты воспитал его так, что он стал настоящим человеком. — Она откинулась назад, глядя на него с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Я не спрашиваю тебя о его происхождении, — сказала она. — Я не хочу знать. Я хочу, чтобы он оставался при дворе. Рядом с моим сыном. Он делает его счастливым. Этого достаточно.
Ли Хунчжан выдохнул. Он не понял, угроза это была или предложение. Но он понял одно: она знает. Она знает, но не говорит. Она не требует признания, не шантажирует, не угрожает. Она просто ставит его перед фактом.
— Я благодарен вам, Ваше Величество, — сказал он. — За то, что вы позволили ему остаться.
— Я позволила ему остаться не ради тебя, — сказала Цыси, и голос её стал холоднее. — Я сделала это ради моего сына. Помни об этом. — Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.
— И, господин Ли, — добавила она, уже направляясь к выходу. — Ты можешь не беспокоиться о нём. Я присмотрю за ним.
Она вышла. Ли Хунчжан остался сидеть за столиком, глядя на остывший чай. Он не знал, радоваться ему или тревожиться. Но он знал одно: его сын теперь был под защитой самой опасной женщины в империи.
* * *
Всё началось с увеличительного стекла. Однажды А-Шу принёс в кабинет императора два куска горного хрусталя, отшлифованных особым образом, и показал, как через них можно увидеть невидимое. Один кристалл делал далёкое близким, второй — крошечное огромным. Цзайтянь провёл полдня, рассматривая в «дальнозоркую трубку» крыши Запретного города и смеясь от того, что стражники на стене казались ему игрушечными солдатиками. Потом он направил второй кристалл на собственную ладонь и замер: линии жизни, которые он видел тысячу раз, вдруг превратились в глубокие ущелья, а кожа стала похожей на карту незнакомой местности.
— Это как другой мир, — прошептал он. — Мир, который всегда был рядом, а мы его не видели.
— Это называется оптика, — ответил А-Шу. — Наука о свете. Если хочешь, завтра покажу ещё кое-что.
Император хотел. На следующий день А-Шу принёс стеклянную палочку, кусок шёлка и мелко нарезанную бумагу. Он потёр палочку о шёлк — долго, старательно, пока рука не заныла, — а потом поднёс к бумажным обрывкам. Те подпрыгнули и прилипли к стеклу, как будто приклеенные невидимым клеем. Цзайтянь захлопал в ладоши, забыв о своём сане.
— Что это за сила?
— Электричество. Та самая, что сверкает в молниях. Пока — маленькая, ручная. Но когда-нибудь люди научатся запрягать её, как лошадь, и она будет двигать машины, передавать сообщения по проводам и зажигать лампы без огня.
— Без огня?
— Без огня.
Цзайтянь недоверчиво покачал головой, но бумажные обрывки, всё ещё висевшие на стеклянной палочке, говорили сами за себя.
Через неделю А-Шу принёс две медные монеты, кусок ткани, пропитанной кислотой, и длинную тонкую проволоку. Он сложил из этого нехитрое устройство — первую в Запретном городе электрическую батарею, — и когда от проволоки, замкнутой на железную иглу, та вдруг намагнитилась и начала указывать на север, Цзайтянь долго молчал, а потом сказал:
— Если это можете сделать мы двое из того, что нашлось во дворце, что могут сделать учёные мужи с их лабораториями?
— Гораздо больше, — ответил А-Шу. — Но они сидят в своих кабинетах и пишут стихи. А мы — здесь.