Страница 41 из 113
С перерожденцами у них разговор короткий. Если ты помнишь прошлую жизнь — ты либо святой, либо самозванец. Святых проверяют: ребёнок должен узнать вещи, которые принадлежали прежнему воплощению, назвать имена, описать места. Если проходит — его признают тулку, перерожденцем, сажают на подушки и учат сутрам. Если нет — объявляют обманщиком и выгоняют с позором, а то и хуже.
А-Шу не был ни тем, ни другим. Он не помнил имён. Не помнил мест. Он помнил только знания — формулы, карты, языки, тактику. Но предъявить их как доказательство перерождения было нельзя. Ни один буддийский наставник не признал бы его тулку только потому, что он знает математику.
Более того: если бы кто-то из тибетцев или монголов узнал о его странной памяти, его могли бы объявить ложным перерожденцем. А ложных перерожденцев в империи Цин не жаловали. Слишком свежи были воспоминания о том, как очередной самозваный тулку поднимал знамя восстания где-нибудь в Ганьсу или Сычуани.
Нет! Молчание, молчание и только молчание!
Он будет использовать эти знания, но никогда не скажет об их источнике. Пусть думают, что он просто умён. Пусть приписывают его успехи хорошему образованию, отцовским связям, природной смекалке. Всё что угодно — только не правда. Потому что правда была слишком опасна. Он не скажет о своем опасном прозрении. Никому! Никогда!
Но для себя он будет знать. Он будет использовать эти знания. Не как волшебную палочку — он не мог предсказывать будущее в деталях, воспоминания были слишком обрывочными, — а как компас. Он знал, куда движется мир. Он знал, какие силы столкнутся. Он знал, что Китай проиграет, если не изменится. И он мог помочь ему измениться. Он больше не будет мучиться вопросом «почему я такой?». Он принял ответ. И теперь этот ответ становился его планом.
Когда взошло солнце, А-Шу встал, умылся и пошёл на занятия с императором. Он был спокоен. Впервые за много лет — по-настоящему спокоен. Потому что теперь он знал, кто он такой.
Человек, который помнит будущее.
* * *
Цзайтянь, как оказалось, знал все потайные ходы в Запретном городе. Они пробрались на самую высокую крышу — Тайхэдяня, Зала Верховной Гармонии. Отсюда Пекин был как на ладони: бесконечные крыши, уходящие за горизонт, и река людей, текущая по улицам.
А-Шу сидел, свесив ноги, и смотрел на город, в котором никогда не был, но который уже начинал чувствовать своим. Ветер трепал его волосы. Рядом на черепице разлёгся император, закинув руки за голову.
— Твоя мама, — сказал А-Шу, глядя куда-то вдаль, не думая о словах, — она похожа на моего папу.
Цзайтянь приподнялся на локте, удивлённо глядя на него.
— На кого? — переспросил он.
А-Шу замер. Слова уже слетели с губ, и он понял, что не может их забрать. Он сказал «папа». Он сказал это вслух. Там, где для всех он был просто слугой, сыном наместника, он назвал Ли Хунчжана папой.
— На… на господина Ли, — попытался поправиться А-Шу, но голос его дрогнул. Цзайтянь сел, глядя на него с прищуром. В его взгляде не было злобы, только любопытство.
— Ты назвал его папой, — сказал император. — Ты назвал его так, будто он тебе отец.
А-Шу молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что сказать. Он не знал, можно ли доверять эту тайну даже ему.
— Я… — начал он.
— Ты не просто слуга, да? — перебил Цзайтянь. — Я знал! Ты не похож на слугу. Ты не боишься меня. Ты знаешь слишком много. Ты слишком умён!
А-Шу опустил голову. Он чувствовал, как его руки начинают дрожать.
— Я не могу сказать, — тихо ответил он, а Цзайтянь посмотрел на него долгим взглядом. Потом он лёг обратно на крышу и уставился в небо.
— Хорошо, — сказал он спокойно. — Не говори. Но я теперь знаю, что у тебя есть тайна. И я буду ждать, пока ты сам расскажешь мне её.
— А если я никогда не расскажу?
— Тогда я буду ждать вечно, — ответил император. — Ты мой друг, А-Шу. А друзья не торопят друг друга.
А-Шу посмотрел на него. Ветер шевелил волосы императора, и он выглядел таким же обычным мальчишкой, как и он сам.
— Спасибо, — сказал А-Шу.
— За что?
— За то, что ты не спрашиваешь. — сказал он робко, на что Цзайтянь улыбнулся.
— Я император, — сказал он. — Я могу не спрашивать. Я могу просто ждать. — заявил он, а А-Шу посмотрел на него. На мальчика, который сидел рядом на крыше Тайхэдяня и смотрел на город. На мальчика, который мог бы приказать ему говорить, но не делал этого. На друга.
— Я скажу, — выдохнул А-Шу. — Я расскажу тебе, — Цзайтянь медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло удивление, но он не перебивал. — Ли Хунчжан — мой отец, — сказал А-Шу. — Настоящий. Я родился от его первой жены, госпожи Чжоу. Но он спрятал меня в деревне, потому что боялся — враги могли бы использовать меня против него. Меня не записали в семейные хроники. Никто не знает, кто я на самом деле. Даже госпожа Чжао не знает. Только отец, дядя и мой брат Цзинфан. — Он замолчал, глядя на свои руки. — Если ты скажешь кому-то, меня, возможно, убьют. Я поставил себя под удар.
— Ты поставил себя под удар, — повторил Цзайтянь. Голос его был ровным. А-Шу поднял голову. Он не знал, что увидит в глазах императора. Гнев? Страх? Презрение? Но вместо этого он увидел, как Цзайтянь улыбнулся — широко, по-мальчишески. — Значит, мы с тобой оба что-то скрываем, — сказал он. — Ты скрываешь, кто ты. А я скрываю, что я хочу быть не императором, а просто мальчишкой.
— Ты не злишься?
— Злюсь. Немного. Что ты не сказал мне раньше. — Цзайтянь пожал плечами. — Но я понимаю. Я бы тоже молчал на твоём месте. — Он протянул руку и сжал плечо А-Шу.
— Ты мой друг, А-Шу. И я не скажу никому. Никогда. — А-Шу почувствовал, как внутри него что-то отпускает. Как будто он носил на плечах тяжесть, которая исчезла. — Погоди, — вдруг встрепенулся император. — В каком смысле похожи? Моя мама и твой отец?
А-Шу замер. Он думал, что император уже забыл его неосторожную фразу. Но нет.
— Я… — начал он, но друг его перебил.
— Ты сказал, что она похожа на твоего отца. В каком смысле? — перебил Цзайтянь. — Она же совсем другая. Она — императрица. Он — наместник.
А-Шу вздохнул. Он не хотел объяснять, но теперь, раз уж он начал говорить, остановиться было трудно.
— Не в этом смысле. Они оба скрывают, что любят, — сказал он. — Они оба делают вид, что холодные и далёкие. Но на самом деле они просто боятся, что их любовь сделает нас уязвимыми. — сказал он, осторожно подбирая слова, а Цзайтянь нахмурился.