Страница 40 из 113
— Тогда оставь их в покое, — сказала Цыси, и в голосе её послышалось что-то, что редко звучало у неё: теплота. — Пусть играют. Пусть смеются. Я не хочу, чтобы мой сын вырос таким же, как все вокруг. Он император, но он ещё и мальчик.
Она поднялась, подошла к Ли Ляньину и слегка коснулась его плеча.
— И, Ли Ляньин, — добавила она с лёгкой усмешкой, — может быть, тебе стоит смотреть под ноги? Говорят, в Запретном городе иногда шалят духи.
Ли Ляньин понял, что проиграл. Он поклонился и вышел, шаркая ногами. За дверью он слышал тихий смех из соседней комнаты — там, где император и его новый друг затевали очередную проказу.
Цыси покачала головой и вернулась к своим чёткам. Она улыбалась — впервые за долгое время. Её сын смеялся. И этого было достаточно.
* * *
Впрочем, Цыси не оставила своего любимца без защиты. История о том, как император издевался над Ли Лянлином, уже разлетелась по Пекину, достигнув ушей маньчжурских князей и не только. Ли Ляньин, как и все слишком много возомнившие о себе евнухи, сильно не нравился что маньчжурской, что монгольской знати, не говоря уже о ханьских чиновниках. Все они считали его выскочкой, который забыл своё место. Поэтому новость о том, что сам император над ним потешается, была встречена с плохо скрываемым удовольствием. Князья перешёптывались, а некоторые даже позволяли себе усмехаться, обсуждая очередную «проказу» юного монарха.
Цыси, которая всегда была в курсе всех дворцовых слухов, понимала, что эта ситуация играет ей на руку. Но она также знала, что если шалости зайдут слишком далеко, это может ударить и по репутации самого императора. Поэтому она призвала сына к себе и, без лишних упрёков, попросила его умерить пыл.
— Ты можешь продолжать свои забавы, — сказала она мягко, но твёрдо. — Но не чаще, чем раз в три дня. Этого достаточно, чтобы Ли Ляньин не забывал своё место, но не настолько, чтобы это стало поводом для сплетен о неуважении к твоему титулу.
Цзайтянь, который уже привык к свободе, которую давал ему новый друг, слегка нахмурился, но не стал спорить. Он понимал, что мать права. И в глубине души он чувствовал, что она не запрещает ему играть, а просто учит его играть по правилам.
А-Шу, узнав об этом разговоре, только улыбнулся. Он понял, что императрица не просто защищает своего евнуха, а защищает своего сына от самого себя — от излишней самоуверенности, которая могла привести к неприятностям. И он чувствовал, что в этом была своя мудрость.
С тех пор шалости стали более продуманными. Не менее весёлыми, но теперь они происходили не каждый день, а с интервалом, который позволял Ли Ляньину немного прийти в себя, но не давал ему забыть, что он не всесилен. Император и его друг продолжали свои забавы, но теперь они делали это с осторожностью, которая превращала их игры в искусство.
* * *
Это случилось ночью, после одного из тех долгих разговоров с Цзайтянем, когда император наконец уснул, а А-Шу вернулся в свою каморку, но не мог заснуть. Он лежал на циновке, глядя в тёмный потолок, и мысли, которые он гнал от себя годами, наконец перестали помещаться в голове.
Он знал слишком много.
Он знал английский и французский до того, как выучил их. Он знал математику, которую в Китае не преподавали. Он знал карту мира — не ту, что рисовали в цинских учебниках, а настоящую, с континентами и океанами. Он знал, как устроен телеграф, хотя никогда не видел его вблизи. Он знал, что железные дороги изменят мир, хотя в Китае их ещё не строили. Он знал, что империя Цин рухнет — не скоро, но неизбежно, — и знал, что придёт ей на смену.
Откуда?
Он перебирал в уме объяснения, которые давал себе в разное время. Совпадение. Интуиция. Особая память. Голоса предков. Ни одно не выдерживало проверки. Слишком много знаний. Слишком подробных. Слишком точных.
Оставалось одно.
В старой буддийской книге, которую он когда-то читал в Нанкине, говорилось о перерождении. Душа не умирает — она переходит из тела в тело, как вода переливается из сосуда в сосуд. Большинство людей не помнят прошлых жизней — память стирается, как надпись на песке. Но иногда, говорилось в книге, рождаются те, кто помнит.
А-Шу сел на циновке. Сердце колотилось.
Он никогда не верил в перерождение. Он вообще мало во что верил — отец научил его доверять только фактам. Но если отнестись к этому не как к вере, а как к гипотезе? Если проверить её фактами?
Факт первый: он знает вещи, которых не мог узнать в этой жизни.
Факт второй: эти знания проявляются как воспоминания — смутные, но точные, как будто он когда-то уже видел всё это.
Факт третий: самые сильные воспоминания связаны с будущим. Не с прошлым Китая — его он учил по книгам, — а с тем, что ещё не случилось. Войны, которые ещё не начались. Машины, которые ещё не изобрели. Страны, которые ещё не появились.
Вывод: он прожил другую жизнь. Не в прошлом — в будущем. Или в другом мире, где будущее наступило раньше. А теперь он здесь — с грузом знаний, которые не принадлежат этому времени.
Он сидел в темноте, обхватив колени руками, и пытался осознать масштаб.
Это объясняло всё. Почему математика давалась ему легче, чем конфуцианский канон — в прошлой жизни он был математиком, или инженером, или кем-то ещё, кто имел дело с цифрами. Почему конфуцианский канон пришлось зубрить с нуля? Просто в прошлой жизни он никогда с ним не сталкивался. Почему он смотрел на мир иначе? Он уже видел, как этот мир закончится.
Он не был гением. Он не был избранным. Он был просто человеком, который прожил две жизни, и вторая началась раньше, чем должна была.
Что делать с этим знанием?
Он долго думал. Несколько часов — пока за окном не начал сереть рассвет. И к утру принял решение.
Он никому не расскажет. Ни отцу, ни брату, ни дяде, ни даже Цзайтяню. Потому что если он расскажет, его сочтут безумцем. Или колдуном. Или тем, кого нужно запереть в храме и заставить молиться об очищении. Никто не поверит в перерождение — ни конфуцианцы, для которых душа после смерти растворяется, ни даосы, для которых бессмертие — удел избранных. А что сделают буддисты, особенно из школы Гелуг во главе с Далай-ламой и представители разных сект, он даже не хотел думать.