Страница 31 из 113
Он представлял, как его отец стоит перед императором. Ему казалось, что император — это огромная фигура в золотых одеждах, с лицом, вырезанным из камня, с голосом, который гремит, как гром. Он думал о том, что в этой комнате решаются судьбы миллионов, и что его отец — часть этого.
Он подошёл к старому кипарису с толстым стволом и сел на камень у его корней. Он смотрел на небо, которое было видно сквозь крону, и чувствовал себя маленьким и незначительным. Но внутри него росло что-то другое — уверенность, что однажды он тоже будет входить в эти ворота не как слуга, а как человек, который управляет судьбами.
Сколько он так просидел, А-Шу не знал. Он почти задремал, когда голос заставил его вздрогнуть.
— Ты кто такой?
А-Шу поднял голову и увидел мальчика. Тот был примерно его возраста — может быть, чуть старше. На нём был тёмно-синий халат с вышитыми драконами — не такой пышный, как у взрослых сановников, но явно дорогой. Его лицо было бледным, с тонкими чертами, и он смотрел на А-Шу с любопытством, но без враждебности.
А-Шу вскочил и поклонился, как учил отец. Сердце его колотилось где-то в горле.
— Я — слуга наместника Чжили, господин. Мне разрешили подождать здесь.
— Наместника Чжили? — мальчик нахмурился. — Это тот, который приехал из Тяньцзиня?
— Да, господин.
Мальчик подошёл ближе. А-Шу чувствовал на себе его взгляд — любопытный, изучающий, без той надменности, которую он ожидал увидеть. Он не знал, кто этот мальчик, но вышитые драконы на халате говорили о том, что он принадлежит к императорской семье.
— А ты не похож на слугу, — сказал он, остановившись в трёх шагах. — Ты держишься как равный. — непосредственно заявил мальчик, на что А-Шу опустил глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Я просто исполняю приказы господина, — сказал он тихо, мальчик усмехнулся и вдруг сел на тот же камень где мгновение назад сидел А-Шу. Это было так неожиданно, что А-Шу замер.
— Меня зовут Цзайтянь, — сказал он. — Я — император.
А-Шу замер. Мир вокруг него перестал существовать. Он слышал, как где-то далеко щебечут птицы, как шелестит ветер в листве, но все эти звуки стали чужими, как будто он смотрел на мир через толщу воды.
Император. Мальчик, который сидел рядом с ним на камне, был императором. Тем, кому поклоняются миллионы. Тем, чьё имя произносят с трепетом и страхом. Тот, через которого Небо являет свою волю им, смертным. Тем, кто стоял выше всех людей на земле…
А-Шу смотрел на него и не мог поверить. В его голове император был другим — величественным, недоступным, похожим на статую из золота и нефрита. А этот мальчик был просто бледным, уставшим, с глазами, в которых читалась такая глубокая тоска, что А-Шу на мгновение забыл, как дышать.
— Император, — повторил он, и голос его прозвучал хрипло. — Ты не похож на императора. — неожиданно заявил А-Шу, на что Цзайтянь усмехнулся, и в его улыбке мелькнула горечь.
— А на кого я похож?
А-Шу смотрел на него и вдруг увидел то, что скрывалось за бледным лицом и дорогим халатом: мальчика, который устал от одиночества. Мальчика, который хотел, чтобы кто-то просто поговорил с ним, не падая на колени.
— На мальчишку, который сбежал от взрослых, — сказал он. Слова вырвались сами собой, и он испугался, что сказал лишнее. Но Цзайтянь засмеялся — звонко, с облегчением, как будто он ждал этих слов всю свою жизнь. В его смехе не было обиды. Только радость от того, что кто-то наконец сказал ему правду.
— Ты прав. Сбежал. Устал от них. — Он посмотрел на А-Шу с любопытством. — Ты не боишься меня. Почему?
А-Шу пожал плечами. Он не знал, почему. Он просто чувствовал, что этот мальчик не опасен. Что он такой же, как он сам, — чужой в этом мире.
— Потому что ты не страшный, — сказал он. — Ты просто мальчик, как я. Просто у тебя драконы на халате, у меня нет.
Цзайтянь долго смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, чего А-Шу не мог прочитать — удивление, надежда, грусть. Потом он покачал головой, улыбаясь.
— Ты странный, А-Шу. Но мне это нравится. Ты голодный? — неожиданно спросил Цзайтянь. А-Шу моргнул. Он не ожидал такого вопроса от императора. Он думал, они будут говорить о чём-то важном — о власти, о дворце. А этот мальчик спрашивал, хочет ли он есть.
— Да, — признался он. Есть хотелось, и врать не было смысла. Цзайтянь широко улыбнулся, вскочил и протянул руку.
— Тогда пошли. Я знаю, где можно достать еду.
— Куда? — А-Шу насторожился.
— На кухню, — ответил Цзайтянь, и голос его звучал так, будто речь шла о прогулке по саду. — Там всегда есть что-нибудь вкусное. И, главное, там нет сановников.
А-Шу смотрел на него и не мог понять, шутит он или говорит серьёзно. Император собирался украсть еду с дворцовой кухни? Это было безумно.
— Но если нас поймают…
— Не поймают, — перебил Цзайтянь. — Я — император. Что они мне сделают? А тебя я прикрою. — Он помолчал, глядя на А-Шу с вызовом. — Ну что, А-Шу? Рискнёшь? — спросил он и протянул ему руку.
А-Шу колебался всего секунду. Потом взял протянутую руку.
— Рискну.
* * *
Цзайтянь двигался так, будто знал каждый угол этого дворца. Бесшумно скользил по коридорам, сворачивал за колонны, пригибался, когда мимо проходили слуги. А-Шу едва успевал за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Давай, — шепнул Цзайтянь, затаскивая его за массивный шкаф в углу кухни.
Кухня была огромной, кипящей жизнью. Десятки поваров в белых халатах мелькали у печей, взбивали тесто, резали овощи, поливали соусом мясо. Пар поднимался от котлов, пахло жареным кунжутом, имбирём и сладкой выпечкой. А-Шу никогда не видел такого изобилия, ведь даже у отца кухня была скромнее.
— Вон там, — шепнул Цзайтянь, указывая на дальний стол, где на резных деревянных подносах лежали стопками османтусовые лепёшки, сладкие рисовые шарики с кунжутом и пирожки с бобовой пастой. — Я видел, как их туда ставят.
А-Шу сглотнул. В животе заурчало.
— Жди, — сказал Цзайтянь. — Я схожу.
— Я с тобой.
— Тогда пошли.
Они метнулись к столу, схватили по горсти лепёшек и рисовых шариков и обратно за шкаф. А-Шу чувствовал, как в груди колотится сердце, но улыбка сама расползалась по лицу.
Цзайтянь уже жевал, довольно жмурясь.
— Попробуй, — сказал он, протягивая А-Шу лепёшку с османтусом. — Мои любимые, — после чего А-Шу взял и откусил кусок пирожного. Оно было мягким, сладким, с лёгким цветочным привкусом. Он не знал, что такое османтус, но это было вкусно. Очень вкусно.