Страница 28 из 113
— Господин Ропешуар, — сказал он наконец, — эти чиновники уже отстранены от должности. Они сосланы. Они больше не представляют угрозы для ваших граждан.
— Этого недостаточно, — перебил Ропешуар. — Мы хотим крови. Мы хотим, чтобы вы показали, что вы не будете терпеть насилие против наших людей. Если вы не согласитесь, я покину Пекин. Мои соотечественники покинут город. И адмирал Дюпре, командующий нашей эскадрой, будет решать, как поступить дальше.
Он говорил спокойно, почти лениво, как будто обсуждал погоду. Но в его словах была угроза. А-Шу чувствовал её, как холодный ветер, который проникает сквозь одежду.
— Моя армия стоит в городе, — сказал на это откровенное хамство Ли Хунчжан. — Двадцать пять тысяч человек. Шесть тысяч в самом Тяньцзине. Одиннадцать в Цинсяне. Восемь в Чжандэ. Если вы хотите войны — я готов.
Ли Хунчжан говорил спокойно, а мальчик, взяв себя в руки, сделал глубокий вдох. Второй. Третий. Он услышал голос отца — спокойный, ровный, твёрдый. Отец ответил так, как он умел. Сила. Терпение. Уверенность. И в этот момент А-Шу осознал: ударом кулака он бы ничего не добился. А отец только что поставил француза на место — не голосом, не силой, а тем, что показал ему: у него есть армия, есть план и есть готовность идти до конца.
— Вы блефуете. — Ропешуар нахмурился.
— Проверьте, — ответил Ли Хунчжан.
Они смотрели друг на друга. А-Шу стоял у стены и чувствовал, как внутри него поднимается что-то холодное. Он сжимал поднос так, что костяшки пальцев побелели. Он слышал, как его сердце бьётся в груди. Ропешуар первым отвёл взгляд. Он повернулся к переводчику и что-то сказал по-французски, слишком быстро, чтобы А-Шу мог разобрать. Потом снова посмотрел на Ли Хунчжана.
— Я передам ваши слова моему правительству, — сказал он. — Но вы должны понимать: Франция не забывает. — после чего он встал, не дожидаясь ответа, и вышел из комнаты. Переводчик последовал за ним, не поднимая глаз.
Ли Хунчжан остался сидеть. Его лицо было спокойным, но А-Шу видел, как дрожат его пальцы. Он сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылся француз. А-Шу всё ещё держал поднос. Ему хотелось выбежать, закричать, ударить стену кулаком. Но он остался стоять. Он смотрел на отца, который сидел за столом и не дрогнул ни на мгновение. Он смотрел на его спину — прямую, неподвижную, как скала. И вдруг внутри него поднялось что-то, чего он никогда не чувствовал раньше. Это было не просто уважение. Это была гордость. Сыновья гордость. Он не знал, как назвать это чувство, но оно наполнило его целиком, согревая изнутри, как пламя в зимнюю стужу.
Он смотрел на отца, который только что ответил французу так, как никто другой не смог бы. Он не унизился, не согнулся, не умолял. Он показал силу и терпение. И А-Шу чувствовал, что этот человек — его отец. И что он тоже должен стать таким. Он должен научиться владеть собой. Он должен научиться быть как отец.
— Ты всё понял? — спросил Ли Хунчжан, не поворачивая головы.
— Да, господин, — ответил А-Шу, загоняя во внутрь все неуместные эмоции.
— И что ты думаешь?
А-Шу помолчал. Он думал о том, как Ропешуар говорил с отцом. Как он смотрел на него. Как он называл китайцев «ваши люди».
— Он думает, что мы слабее, — сказал А-Шу, осознавая, что это, на самом деле, недалеко от истины. Да, Франция далеко, но её корабли стоят в Тяньцзине, а её представитель только что вёл себя так, словно уверен в силе своей Империи и в слабости Империи Цин.
— Он ошибается, — ответил Ли Хунчжан со вздохом. — Мы сильнее, чем он думает. Но мы не должны показывать это. Мы должны ждать. — Он повернулся к А-Шу и посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты запомнил его лицо?
— Да, господин.
— Запомни. И запомни, как он говорил со мной. Потому что однажды ты будешь сидеть на моём месте. И ты должен знать, как отвечать таким людям, — сказал он с уверенностью, не оставляющей никаких толкований.
И до А-Шу вдруг дошло, что отец видит своим преемником именно его. Того, кого прятал все эти годы. Того, кто даже не был записан в семейных хрониках. Он почувствовал, как внутри него что-то переворачивается — страх, гордость, тяжесть ответственности, которую он ещё не мог осознать до конца. Он просто стоял и смотрел на отца, чувствуя, как этот момент становится одним из главных в его жизни.
Через несколько дней Ропешуар уехал из Тяньцзиня. Французы согласились на условия, которые уже были согласованы с Цзэн Гофанем. Больше казней не было. Больше требований не было. Ли Хунчжан показал силу, и Франция отступила. Но А-Шу не забыл его взгляд. Он не забыл, как тот говорил с его отцом. Он запомнил это на всю жизнь. Он также запомнил, как отец ответил — спокойно, твёрдо, без колебаний. И он понял, что это — урок, который он никогда не забудет.
* * *
Ночью, когда город затих, а в порту погасли огни, А-Шу сел за маленький столик в своей комнате. Он достал тетрадь, которую подарил ему Цзинфан, и лист чистой бумаги.
Он писал медленно, стараясь, чтобы каждый иероглиф был ровным и красивым:
«Цзинфан, друг мой.
Я добрался до Тяньцзиня. Дорога была долгой — мы плыли по Великому каналу почти две недели. Вода там тёмная и спокойная, и по ней идут сотни лодок. Я стоял на палубе и думал о тебе.
Господин редко выходил на палубу, но когда выходил, мы стояли рядом и смотрели на воду. Он ничего не говорил. Но я чувствовал, что он хочет, чтобы я запомнил это. И я запомнил.
Однажды вечером он достал доску для сянци и расставил фигуры. Я никогда не видел, чтобы он играл. Он объяснял мне, что правильно расставленные фигуры — это половина победы. Каждая должна защищать другую. Каждая должна быть на своём месте. Я смотрел на доску и вдруг понял, что он говорит не об игре.
Когда мы приехали, город был другим, чем Нанкин. Здесь чувствуется напряжение. И сила. Господин встретился с французским послом. Тот говорил так, будто мы были недостойны его уважения. Требовал казней. Требовал крови. Я хотел ударить его. Правда. Я сжимал поднос так, что пальцы побелели.
Но господин не дрогнул. Он сказал: «Если вы хотите войны — я готов». И француз отступил.
Я смотрел на него и чувствовал гордость. Такую, какой никогда не чувствовал раньше. Я понял, что он — стратег. Он умеет ждать и бить, когда приходит время.
Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что я должен быть готов. Я должен учиться. Я должен быть как он.
Скоро я буду в Пекине. Но я буду думать о тебе. Ты — мой друг. Береги себя. И сдавай свои экзамены.
Твой друг,
А-Шу».