Страница 27 из 113
Ли Хунчжан вышел из каюты, встал рядом. Он не сказал ни слова. Просто смотрел на город так же, как А-Шу. И в этом молчании было что-то, что заставило А-Шу понять: его отец здесь не для того, чтобы улаживать конфликт. Он здесь, чтобы показать силу.
Резиденция была меньше, чем в Нанкине, но здесь чувствовалась другая атмосфера. Везде были офицеры, посыльные, бумаги. Люди ходили быстро, говорили тихо. В воздухе висела напряжённость.
Ли Хунчжан ушёл в кабинет, оставив А-Шу в маленькой комнате, которую ему выделили. А-Шу стоял у окна, глядя на город, и думал о том, что это место не похоже ни на что, что он видел раньше.
Через час его позвали. Он вошёл в кабинет, где Ли Хунчжан сидел за столом. Вокруг стояли несколько офицеров в форме Хуайской армии. На столе лежала карта — огромная, с нанесёнными линиями, точками, названиями городов, которых А-Шу никогда не слышал.
— Подойди, — сказал Ли Хунчжан, не поднимая глаз. А-Шу подошёл и остановился у края стола, а Ли Хунчжан поднял голову и посмотрел на офицеров. — Докладывайте, — приказал он, после чего один из офицеров — высокий, с седыми усами — подошёл к карте и начал показывать.
— Господин, войска размещены. Шесть тысяч человек стоят в самом Тяньцзине, у порта и у французского консульства. Тиду Чжоу Шэнчуань с одиннадцатью тысячами размещён в Цинсяне, южнее города. В случае угрозы они могут быть здесь через два дня. Цзунбин Го Сунлинь с восемью тысячами стоит в Чжандэ, на юго-западе. Ещё два сё — около четырёх тысяч человек — прикрывают дороги к Пекину и к морю.
Он провёл пальцем по карте, показывая расположение каждой части. А-Шу смотрел на карту и чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он вспомнил доску с сянци. Он вспомнил, как отец расставлял фигуры. Слон. Ладья. Пушка. Каждая фигура стояла на своём месте. Каждая защищала другую. Ли Хунчжан слушал молча, не перебивая. Когда офицер закончил, он спросил:
— А французы?
— В порту стоят два военных корабля. Их экипажи высадились в городе, но пока не пытаются провоцировать. Их консул требует новой встречи, — отчитался он, на что Ли Хунчжан кивнул.
— Хорошо. Завтра я встречусь с ними. Пусть знают: если они хотят войны, мы готовы.
Офицеры поклонились и вышли. А-Шу остался стоять у стола. Он смотрел на карту, на линии, которые показывали, где стоят войска его отца. Он вспоминал слова, которые отец говорил ему в ту ночь на палубе: «Ты должен расставить фигуры так, чтобы они работали вместе, а не мешали друг другу». Теперь он видел это своими глазами. — Ты видишь? — спросил Ли Хунчжан, не поворачивая головы.
— Да, господин, — ответил А-Шу.
— Что ты видишь?
А-Шу смотрел на карту. Он видел точки, линии, названия. Но он видел и другое. Он видел стратегию. Каждая часть армии стояла там, где была нужна. Одна прикрывала дорогу к Пекину. Другая держала порт. Третья была готова к атаке, если французы решат двинуться вглубь страны.
— Вы расставили их правильно, — сказал он. — Как фигуры на доске. — Ли Хунчжан повернулся к нему и посмотрел долгим взглядом. А затем усмехнулся в усы с хитрой, лисьей усмешкой.
— Да, — сказал он. — Теперь осталось сделать ход.
А-Шу смотрел на карту и чувствовал, как что-то внутри него меняется. Он больше не был просто мальчиком, который учится. Он был свидетелем того, как его отец управляет империей.
* * *
На следующее утро А-Шу снова стоял у стены в кабинете.
Здесь всё было иначе, чем в Нанкине. Другие стены, другие лица, другой воздух — тяжёлый, напряжённый, с привкусом пороха и морской соли. Он держал поднос с чайником, как делал это всегда, но чувствовал, что сегодняшний день будет непохож на другие.
Ли Хунчжан сидел за столом. Его лицо было спокойным, но А-Шу заметил, как он поправил манжеты халата — жест, который он делал только перед важными встречами.
Дверь открылась, и вошёл француз. Он был высоким, с тонкими усиками и холодными, ничего не выражающими глазами. За ним следовал переводчик — маленький, сутулый китаец, который старался не поднимать глаз.
— Граф Жюльен де Ропешуар, — представился француз. Он говорил по-французски, не глядя на переводчика. — Уполномоченный французского правительства в Пекине.
Ли Хунчжан поднялся и коротко поклонился. Он тоже говорил по-французски — медленно, но правильно.
— Я — Ли Хунчжан, наместник Чжили. Присаживайтесь, господин Ропешуар.
Француз сел и посмотрел на Ли Хунчжана так, как смотрит человек на вещь, которую оценивает. А-Шу стоял у стены и чувствовал, как его пальцы сжимают поднос.
— Господин Ли, вы знаете, что произошло в этом городе. Ваши люди убили нашего консула. Они сожгли нашу церковь. Они убили шестнадцать французских граждан.
— Я знаю, — ответил Ли Хунчжан.
— Тогда вы знаете, что мы требуем справедливости. Ваш предшественник, господин Цзэн Гофань, согласился на наши условия. Казни виновных. Отстранение чиновников. Компенсация. Извинения.
— Мы уже выполнили эти условия, — спокойно сказал Ли Хунчжан, на что Ропешуар усмехнулся.
— Вы выполнили не все. Мы требуем казни губернатора Чжан Гуанцао и уездного начальника Лю Цзе. Они были ответственны за безопасность в городе. Они не предотвратили бунт. Они должны умереть!
А-Шу слышал каждое слово. Он понимал французский язык — мистер Коул хорошо научил его, помогая осознать уже имеющиеся откуда-то в голове знания. Он понимал, как Ропешуар говорит с его отцом. Как он смотрит на него сверху вниз. Как он называет китайцев «ваши люди» — не «люди», а «ваши», отделяя себя и свою страну от них.
Каждое слово Ропешуара впивалось в него, как игла. Он не просто говорил — он цедил, смаковал каждую фразу, как будто наслаждался унижением китайцев. Он требовал казней. Требовал крови. Требовал, чтобы отец согнулся перед ним.
«Мы хотим крови», — сказал француз. И в этот момент А-Шу почувствовал, как в его груди что-то закипает. Он хотел бросить поднос. Хотел шагнуть вперёд. Хотел врезать этому человеку — прямо в лицо, в эти холодные, насмешливые глаза, которые смотрели на его отца как на слугу.
Он сжал зубы так, что заныли челюсти. Пальцы побелели. Где-то в глубине души он знал, что это глупо, что это не его место, что это может разрушить всё, что строит отец. Но в этот момент он ненавидел этого француза. Ненавидел за то, как он сидит, как говорит, как смотрит. Ненавидел его за то, что он позволяет себе смотреть на отца так, будто тот хуже его.
Ли Хунчжан молчал. Его лицо оставалось непроницаемым.