Страница 23 из 113
В 1865 году пал последний маньчжурский полководец — князь Сэнгэринцин, которого няньцзюни заманили в ловушку и убили на окраинах Шаньдуна. Говорили, что его смерть стала концом целой эпохи — старой маньчжурской военной силы, которая когда-то держала в страхе всю Восточную Азию. Теперь вся надежда была на ханьских генералов, среди которых был и Ли Хунчжана.
Его Хуайская армия в эти годы не знала покоя. Она сражалась с остатками тайпинов, добивала няньцзюней, охраняла города и дороги. К концу десятилетия восстания были в основном подавлены, но вместо мира наступила новая тревога — далеко на западе, в Синьцзяне, поднималась новая угроза. Войска Агубы, поддержанные англичанами, захватывали одну область за другой, и оттуда доходили тревожные вести.
Нанкин жил своей жизнью. Здесь не было войны, но её отзвуки слышались в каждом разговоре чиновников, в каждом письме, которое приносили в кабинет отца. А-Шу стоял у стены, подавал чай и слушал. Он слышал слова «Агуба», «Синьцзян», «Англия», «Россия». Он не понимал их значения, но запоминал. Он знал, что его отец думает об этом больше, чем говорит.
Однажды поздно вечером, когда дом уже затих, А-Шу проходил мимо кабинета и увидел отца, склонившегося над картой. Его палец проводил линию от Урумчи вниз, к границам империи. Он не заметил А-Шу, стоявшего в дверях, и не слышал, как тот тихо ушёл. Но А-Шу запомнил эту карту. Он запомнил, как выглядела тревога на лице отца.
Эти карты и указы, эти разговоры о далёких войнах и чужих армиях становились частью его тайных уроков. Он смотрел на линии фронта, на границы, на названия городов, о которых никогда не слышал. И он чувствовал, что страна, которую строит его отец, стоит на шаткой почве. Что за каждым успехом — грядущая опасность, и что она уже близко.
Но он не говорил об этом. Он просто продолжал учиться. Потому что знал: однажды эти знания понадобятся ему. Как и отцу.
* * *
Пять лет пролетели незаметно. Время, которое вначале казалось бесконечным, вдруг сжалось, как пружина, и однажды утром А-Шу проснулся и понял, что он уже не тот мальчик, который вошёл через заднюю калитку.
Ему было тринадцать. Он вытянулся, плечи стали шире, в движениях появилась уверенность, которой не было раньше. Он всё ещё был худым, но мышцы, натренированные ежедневными упражнениями, проступали под кожей. Он всё ещё говорил мало, но когда говорил — его слушали. Он всё ещё прятал свою гениальность, но уже не так старательно, как раньше. Он знал, что отец видит его насквозь, и перестал бояться этого.
Цзинфан изменился тоже. Он стал выше, серьёзнее, в его взгляде появилась та же тень, что и у отца. Он уже не был просто мальчиком. Он становился мужчиной. Они оставались братьями — не по крови, но по судьбе. И эта связь становилась только крепче с каждым годом.
Госпожа Чжао всё так же смотрела на А-Шу с веранды, но теперь он не чувствовал холода. Только усталое любопытство. Она уже не пыталась найти его слабости. Она просто ждала. Чего — он не знал. Но он знал, что она всегда будет ждать.
Ли Хунчжан часто уезжал, но каждый раз, возвращаясь, проверял его успехи. Он задавал те же вопросы — о налогах, об армии, о заводах. И А-Шу отвечал. Иногда отец хвалил его коротким словом или жестом, и этого было достаточно.
Пять лет. Пять лет тени. Пять лет учёбы, тренировок, наблюдений. Пять лет, которые изменили его навсегда.
Он стоял на пороге своей комнаты и смотрел на утреннее небо. Где-то там, на севере, ждал новый мир. А-Шу был готов к нему. Он был готов ко всему.
И этот день наступил.
* * *
В 1870 году грянул Тяньцзиньский инцидент — толпа, возмущённая слухами о похищении детей, напала на французскую церковь, убила дипломатов и священников. Французы требовали наказания виновных, казней и извинений. Империя оказалась на грани войны с Францией.
Цзэн Гофань, наместник Чжили, попытался урегулировать конфликт честно: он казнил зачинщиков, принёс извинения, выплатил компенсацию. Но китайская общественность была в ярости от «унизительного» решения. Репутация великого героя была подорвана.
Двору нужен был новый человек. Тот, кто сможет разрядить ситуацию, не потеряв лицо перед иностранцами и одновременно усмирив внутреннее недовольство. Выбор пал на Ли Хунчжана.
3 сентября 1870 год, прямо в день рождения А-Шу, в Нанкин пришёл императорский указ.
* * *
Вечером Ли Хунчжан вызвал сыновей в кабинет. А-Шу и Цзинфан вошли и замерли у двери. Разница между ними была заметна даже в том, как они стояли.
Цзинфан был одет в строгий тёмно-синий халат, аккуратно подпоясанный, с мандаринскими бусами на шее — подобающий наряд для молодого человека, готовящегося к экзаменам кэцзюй. Он уже выглядел как маленький чиновник: выправка, сдержанность, взгляд, устремлённый вперёд. В свои пятнадцать лет он казался старше.
А-Шу стоял рядом в простой, но функциональной одежде служки — тёмные штаны, куртка, перетянутая ремнём. Никаких украшений, никаких знаков отличия. Он был тенью, которая училась. Никто, глядя на него, не догадался бы, что он — сын наместника.
Ли Хунчжан сидел за столом. Перед ним лежал развёрнутый свиток с императорской печатью. Его лицо было спокойным, но А-Шу заметил, как пальцы отца сжимают край стола.
— Садись, — сказал он, указывая на стул перед собой.
Цзинфан сел, положив руки на колени, как учили. А-Шу, как обычно, остался стоять у двери. Он знал своё место. В этом доме он был слугой. И даже в кабинете отца он не имел права сидеть в присутствии старшего сына.
Тишина затянулась, и только масляная лампа потрескивала на столе. Ли Хунчжан смотрел на свиток, потом поднял глаза на сыновей.
— Я получил назначение, — наконец сказал Ли Хунчжан. — Наместник Чжили, взамен Цзэн Гофаня. Если всё пройдёт хорошо, я рассчитываю на ещё пару должностей в довесок.
Цзинфан переглянулся с А-Шу. Они знали, что такое Чжили — столичная провинция, самое важное место в империи после самого Пекина. Это был не просто перевод. Это был взлёт. Одна из важнейших должностей в стране. «Премьер-министр» — всплыл соответствующий иностранный термин в голове у А-Шу.
— Поздравляю вас, отец, — сказал Цзинфан, но в голосе его слышалась настороженность.
— Поздравлять пока рано, — Ли Хунчжан поднял голову, и его взгляд был тяжёлым. — Тяньцзиньский инцидент ещё не улажен. Цзэн Гофань сделал всё, что мог, но это оказалось недостаточно. Меня отправляют туда, где нужно не только уметь договариваться, но и уметь показывать силу.