Страница 21 из 113
Она не делала ничего плохого. Она не кричала, не угрожала, не ставила палки в колёса. Но А-Шу чувствовал её присутствие в каждом коридоре, в каждой комнате, куда он входил. Она была как тень, которая всегда рядом, но никогда не показывается. Иногда ему казалось, что она уже знает всё — кто он, откуда пришёл, зачем его привели. Но она молчала. И это молчание было страшнее любых угроз.
А-Шу старался не пересекаться с ней лишний раз. Он кланялся, когда она проходила мимо, опускал глаза и делал вид, что он просто слуга, который выполняет свою работу. Но он знал, что она видит его насквозь. И это знание жило в нём как холодный камень, который он носил в груди.
Однажды вечером, когда они сидели в комнате Цзинфана, переписывая тексты, А-Шу поднял голову. Вопрос, который давно ждал своего часа, наконец сорвался с губ.
— Почему госпожа Чжао так ко мне относится? — спросил он. — Я ведь просто слуга. Я не делаю ничего, что могло бы ей угрожать.
Цзинфан отложил кисть и посмотрел на него. В его взгляде было что-то, чего А-Шу не мог прочитать — смесь жалости и понимания.
— Она боится не тебя, — сказал Цзинфан тихо. — Она боится того, кем ты можешь быть. Она чувствует, что ты не просто мальчик из деревни. Она видит, как ты учишься, как быстро схватываешь всё, что тебе дают. Она видит, как смотрит на тебя отец. Посмотри на меня, — брат показал на себя, — она и ко мне так относится, хоть и понимает, что я уже не угроза положению ее сына. Но даже просто возможность того, что кто-то может покусится на место ее сына, пугает её больше, чем любой настоящий враг.
— Но я не хочу быть её врагом, — сказал А-Шу. — Я не хочу никому причинять вред. Я просто хочу учиться.
— Ты и не враг, — ответил Цзинфан, и в голосе его послышалась усталость, которая не вязалась с его возрастом. — Ты — угроза. Для её сына. Для её положения. Она думает, что ты можешь занять место Цзиншу. Она думает, что отец может признать тебя. Или меня. И тогда её сын потеряет всё, что она для него строила.
— Я не хочу занимать его место, — сказал А-Шу, и голос его дрогнул. — Я даже не знаю его. Я никогда не делал ему ничего плохого.
— Я знаю, — сказал Цзинфан. — Но она не знает. Она видит только то, что боится увидеть. А видит она мальчика, который похож на отца, который учится как гений и который однажды может стать наследником.
А-Шу задумался. Он смотрел на свои руки, сжимавшие кисть, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то холодное.
— И что мне делать? — спросил он.
— Ничего, — ответил Цзинфан. — Просто продолжай учиться. Будь незаметным. Не давай ей повода. Она не может атаковать тебя, если ты не даёшь ей оружия. Ты должен быть слугой, который учится. И ничего больше.
— А если она всё равно атакует? — спросил А-Шу, чувствуя, как его голос становится тише. Цзинфан усмехнулся — невесело, но твёрдо.
— Тогда у тебя есть мы. Я, отец и дядя. Мы не дадим тебя в обиду. Она может быть умной, но мы знаем её. Мы знаем, как она думает, как она действует, как она плетёт свои сети. И мы не позволим ей уничтожить тебя.
А-Шу кивнул. Он чувствовал, что Цзинфан говорит правду. Они были вместе — и это делало их сильнее. Он посмотрел на брата, на его серьёзное лицо, и почувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое. Что-то, что он не мог назвать.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что ты рядом.
Цзинфан посмотрел на него, и в его глазах мелькнула улыбка.
— Мы братья, — сказал он. — Мы должны быть рядом.
Они снова взяли кисти и продолжили переписывать тексты. За окном начиналась ночь, и в доме становилось тихо. Но А-Шу чувствовал, что в этой тишине есть нечто большее, чем просто покой. В ней было тепло.
* * *
А-Шу не только учился по книгам. Он ездил с отцом.
Ли Хунчжан часто брал его с собой, когда отправлялся на заводы и в арсеналы, которые строил по всему Нанкину и его окрестностям. А-Шу сидел в повозке, держа на коленях бумаги отца, и слушал, как тот разговаривает с инженерами, мастерами, чиновниками.
— Это наша надежда, — говорил Ли Хунчжан, когда они стояли перед огромным токарным станком, который шипел и плевался искрами. — Мы не можем больше покупать оружие у иностранцев. Мы должны делать своё.
— Тысяча винтовок в месяц, — сказал инженер, показывая на конвейер. — Если мы поставим второй цех, будет две тысячи.
— Ставьте, — сказал Ли Хунчжан. — Я найду деньги.
А-Шу стоял в стороне, сжимая в руках свёрток чертежей. Он смотрел на станки, на рабочих, которые склонялись над металлом, на дым, который поднимался к потолку. Он слушал, как отец спорит с поставщиками, как торгуется за медь и железо, как проверяет качество стали. Он запоминал всё.
Однажды Ли Хунчжан подозвал его к столу, за которым сидели иностранные инженеры. Они говорили по-английски, и отец переводил. А-Шу слушал, как они обсуждают конструкцию нового орудия, и вдруг понял, что понимает их без перевода. Слова английского были ему знакомы — как будто он уже знал их раньше.
Он замер, не зная, что делать. Ли Хунчжан заметил его взгляд и нахмурился.
— Ты понимаешь, что они говорят? — спросил он.
— Немного, — ответил А-Шу, опуская глаза. — Я слышал, как вы говорите с ними.
Ли Хунчжан смотрел на него долго, потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра ты будешь сидеть рядом и слушать. И запоминать.
А-Шу кивнул. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Он не знал, почему он понимает эти слова, но он знал, что это — шанс. Он должен был воспользоваться им.
Когда они вышли из цеха, Ли Хунчжан вдруг остановился, повернулся к А-Шу и, не говоря ни слова, протянул руку и взлохматил ему волосы. Грубовато, но тепло, как делают отцы с сыновьями, когда те слишком серьёзны. Его лицо на мгновение озарилось короткой, редкой улыбкой — почти незаметной, но живой.
— Ты радуешь меня, — сказал он тихо, убирая руку и снова становясь серьёзным. — Но не привыкай к похвале.
А-Шу замер. Волосы на голове ещё чувствовали прикосновение отцовских пальцев. Он не знал, что сказать. Он хотел запомнить этот миг навсегда. Он только молча кивнул и пошёл дальше, стараясь не показывать, как ему тепло от этого жеста. Отец уже шёл впереди, и его спина была прямой и недоступной, как всегда.
А-Шу шёл за ним и чувствовал, что этот короткий жест сказал ему больше, чем любые слова.
* * *