Страница 20 из 113
Глава 6: Будда в капле воды
Шли недели, месяцы, годы. Время в Нанкине тянулись медленно, как река в засуху.
А-Шу привыкал к новому дому, к новым лицам, к новому ритму жизни. Он просыпался до рассвета, умывался холодной водой и шёл в кабинет отца. Там он стоял у стены с подносом, пока отец занимался делами, а потом — учился. Учился всему, что мог дать ему этот дом.
Ли Хунчжан оказался строгим учителем. Он задавал уроки, проверял тетради, спрашивал, что А-Шу запомнил из разговоров чиновников. Он не хвалил, не гладил по голове, но иногда, когда А-Шу отвечал правильно, в его глазах мелькало одобрение. Для А-Шу этого было достаточно.
Цзинфан стал его тенью. Собственно, как и он, Цзинфена. Они занимались вместе, читали одни и те же книги, переписывали одни и те же тексты. Цзинфан объяснял то, что А-Шу не понимал, показывал, как правильно выводить иероглифы, рассказывал о людях, которые приходили в дом. Он был старше и умнее, но никогда не смотрел свысока. Он смотрел на него как добрый старший как брат.
Что касалось самой учёбы, то А-Шу учился быстро. Слишком быстро. Он схватывал новые иероглифы после первого объяснения, запоминал целые страницы текста, переписывал их без единой ошибки. Он чувствовал, что это знание — не его, что оно приходит откуда-то изнутри, как будто он всегда знал эти слова, эти числа, эти истории. Но он не показывал этого. Он делал вид, что учится как все, что каждая страница даётся ему с трудом. Он прятал свою гениальность, как прятал своё настоящее имя.
Вот только Ли Хунчжан замечал это. Он не спрашивал, откуда у мальчика такая память и такое понимание. Он просто давал ему всё больше книг, всё сложнее задания, всё глубже вопросы. И А-Шу отвечал.
Отец нанял для мальчиков учителей иностранных языков — сначала англичанина, потом француза. Цзинфан, как и положено, корпел над грамматикой, переводил со словарём, делал ошибки. А-Шу же, к своему собственному удивлению, схватывал язык на лету.
— Ты уверен, что никогда не изучал английский? — спросил его мистер Коул, высокий худой человек с рыжими бакенбардами, после того как А-Шу перевёл сложный абзац без единой ошибки.
— Нет, господин Коул, — ответил мальчик, опуская глаза. — Я просто запоминаю.
— Быстро запоминаешь, — покачал головой учитель и поставил галочку в своей тетради.
Английский давался ему так же легко, как и китайские иероглифы. С французским было чуть сложнее, но А-Шу и с ним справлялся, уже мысленно переводя с английского. Он не знал, откуда в его голове берутся слова, которых он никогда не слышал. Они просто появлялись, как будто ждали своего часа.
Кроме языков, Ли Хунчжан приставил к мальчикам учителей математики, географии и астрономии. Цзинфан старался, но ему было трудно. А-Шу же решал задачи быстрее всех, запоминал карты с одного взгляда, называл звёзды по их английским и китайским названиям. Учителя переглядывались, но молчали. Они знали, что это — сын наместника, и задавать лишние вопросы не стоит.
— Ты не человек, — сказал Цзинфан однажды, глядя, как А-Шу решает в уме сложное уравнение. — Ты машина.
— Я просто стараюсь, — ответил А-Шу, не поднимая головы.
— Ты слишком стараешься. Это ненормально, — сказал брат, на что А-Шу поднял голову и посмотрел на Цзинфана.
— Это плохо? — спросил он, не понимая, как реагировать на слова брата, на что Цзинфан помолчал, а потом усмехнулся.
— Нет. Это удивительно.
А-Шу улыбнулся в ответ. Он не знал, что такое «нормально». Он знал только, что он должен учиться. Что он должен быть готов.
Каждый вечер, когда лампы в доме гасли, А-Шу сидел в своей комнате и перечитывал книги, которые ему давал отец. Он учил английские слова, запоминал формулы, чертил карты. Он чувствовал, как знания впитываются в него, как вода впитывается в сухую землю. И он не мог остановиться.
* * *
По вечерам, когда Ли Хунчжан запирался в кабинете с бумагами, Ли Чжаоцин заходил в комнату к мальчикам. Он входил без стука, забирал у них кисти и отодвигал тетради, даже если они были не дописаны.
— Хватит, — говорил он. — Голова должна отдыхать.
— Мы не устали, — возражал Цзинфан, но уже без прежнего упрямства.
— А я сказал — устали. И не спорь со старшими.
Он доставал доску для го или сянци — старую, потёртую, которую привёз ещё из Пекина. Расставлял фигуры, поправлял их, щурился. А-Шу и Цзинфан садились напротив, и наступал их вечерний ритуал.
Ли Чжаоцин играл с ними по очереди. С Цзинфаном — подолгу, объясняя каждый ход. С А-Шу — быстро, почти не глядя на доску, потому что тот уже начинал видеть игру на несколько шагов вперёд.
— Ты снова жульничаешь, — сказал однажды Ли Чжаоцин, когда А-Шу в который раз перекрыл ему все ходы. В голосе его не было злобы — только удивление.
— Это не жульничество, — ответил А-Шу. — Это ходы.
— Ходы? — переспросил дядя, усмехнувшись. — Ты просто видишь дальше, чем я. Это не игра, мальчик. Это уже талант.
А-Шу промолчал. Он не знал, что ответить. Ему казалось, что он просто делает то, что должен.
— Однажды ты будешь сидеть за большим столом, — сказал Ли Чжаоцин, убирая фигуры, — и принимать такие же решения. Только там фигуры будут настоящими. Люди. Земли. Армии. И тогда тебе пригодится умение видеть дальше.
Он встал, потянулся и направился к двери, но на пороге остановился.
— Спокойной ночи, мальчики. И не сидите слишком долго.
Он ушёл. Цзинфан повернулся к А-Шу.
— Он никогда не говорит мне таких вещей, — сказал он тихо.
— Ты просто не проигрываешь ему, — ответил А-Шу, не глядя на брата.
— Я тоже проигрываю, — сказал Цзинфан. — Но он учит тебя по-другому. Как будто готовит к чему-то.
А-Шу молчал. Он чувствовал, что Цзинфан прав. Но он не знал, что ответить. Он просто опустил голову и взял кисть. Завтра будет новый день. Новые уроки. И новые игры.
* * *
Отношения с госпожой Чжао были сложными. А-Шу не мог назвать их откровенно враждебными, но и тепла в них не было. Она обращалась с ним как со слугой — вежливо, но холодно, никогда не задавая лишних вопросов и не проявляя интереса. И всё же А-Шу чувствовал, что она следит за ним. Её взгляд иногда задерживался на нём дольше, чем следовало, и в этом взгляде было что-то, от чего по коже пробегали мурашки.