Страница 17 из 113
Глава 5: Первый урок
На следующее утро А-Шу снова стоял у стены в кабинете отца. В руках он держал поднос с чайником, но пить пока никто не просил. Он стоял неподвижно, опустив глаза, и ждал.
«Ты — мой сын». Эти слова звучали в его голове снова и снова. Он не спал почти всю ночь, ворочаясь на циновке и перебирая в голове каждое слово, сказанное отцом. Он чувствовал, как его сердце сжималось от этих слов, и не мог поверить, что это правда.
Он — сын! Настоящий сын. Не просто подкидыш, не просто мальчик из деревни. А тот, кого ждали семь лет. Но вместе с теплом он чувствовал и страх — страх, что он не оправдает надежд, страх, что кто-то узнает правду, страх, что его снова отправят в деревню. Он не знал, как справиться с этим, но знал, что должен быть сильным. Он должен быть осторожным. Он должен быть незаметным. Он должен был найти своё место в этом новом мире.
Ли Хунчжан сидел за большим столом, разбирая бумаги. Рядом, у окна, за маленьким столиком, сидел мальчик лет десяти. А-Шу видел его впервые — вчера его не было в кабинете. Этот мальчик что-то писал — медленно, аккуратно, выводя иероглифы в тетради. Он был одет в строгий тёмный халат, и держался с достоинством, как человек, привыкший к своему месту.
А-Шу смотрел на него исподлобья, стараясь не поднимать головы. «Кто он? — думал А-Шу. — Ещё один слуга? Или кто-то из семьи?» Он не знал. Он знал только, что его отец — Ли Хунчжан — сидит за столом, а он, А-Шу, стоит у стены с подносом, как настоящий слуга. Он думал о том, что вчерашний день изменил его жизнь навсегда. Он думал о матери, которую никогда не видел, о приёмной семье в горах, о дяде, который привёз его сюда. Он думал о том, что теперь он здесь, в этом большом доме, и никто не знает, кто он на самом деле.
— А-Шу, — сказал Ли Хунчжан, не поднимая глаз. — Налей чай, — он продолжал писать, а А-Шу подошёл к столу, наполнил чашку и снова замер у стены.
В дверь постучали, и вошли двое чиновников. Они поклонились Ли Хунчжану, сели на стулья и начали говорить о делах. А-Шу стоял у стены, опустив глаза, и слушал.
— Поставки зерна в этом году ниже обычного, — говорил один. — Крестьяне жалуются на засуху. Если не уменьшить налоги, они не смогут пережить зиму.
— Мы должны уменьшить налоги, — сказал второй. — Иначе они не выживут. А если они умрут, кто будет платить налоги в следующем году?
— А если мы уменьшим налоги, хватит ли денег на армию? — спросил Ли Хунчжан, пощёлкивая нефритовыми четками, на что чиновники переглянулись. Они не знали ответа.
А-Шу слушал и запоминал. Он не понимал всех слов, но чувствовал, что это важно. Он смотрел на чиновников исподлобья, стараясь запомнить их лица. Один — седой, с морщинистым лицом. Другой — моложе, с тонкими усиками. Он запоминал.
Он думал о том, что видел по дороге в Нанкин. Сожжённые деревни, пустые дома, люди с пустыми глазами. Он помнил, как дядя говорил ему: «Война кончилась, но страна ещё не оправилась». Теперь он слышал эти слова снова, но уже другими голосами. Он думал о крестьянах, которые не могли прокормить свои семьи. Он думал о солдатах, которые голодали. Он думал о том, что налоги нужны, чтобы армия могла защищать страну, но если люди умрут, то и налоги платить будет некому. Это была замкнутая петля, которую он не мог разорвать.
Он вспомнил, как в горах беженцы рассказывали о тайпинах. Они говорили о разрушенных храмах, о сожжённых домах, о людях, которые умирали от голода. Тогда А-Шу слушал и не понимал, почему это происходит. Теперь он начинал понимать. Война была не просто боями и смертями. Война разрушала всё, что люди строили годами. Она высасывала из страны силы, как яд из раны. А восстанавливать приходилось тем, кто выжил.
— Мы можем уменьшить налоги на время, — сказал молодой чиновник. — А потом, когда урожай восстановится, мы вернём их на прежний уровень.
— А если урожай не восстановится? — спросил старый, на что молодой чиновник не ответил.
— Мы не можем просто снижать налоги каждый раз, когда случается неурожай, — сказал Ли Хунчжан. — Это не решение. Это отсрочка. Нужно, чтобы у людей был другой заработок, кроме земли.
— Какой? — спросил молодой чиновник.
— Я видел в Шанхае ткацкие станки. Один станок заменяет десять ткачей. Если мы поставим такие станки у нас, мы сможем продавать ткани, а не покупать их у иностранцев. Деньги пойдут в казну, а крестьяне смогут работать на фабриках, когда в поле нет дела.
Чиновники переглянулись. Они не понимали, о чём говорит их господин. Но А-Шу чувствовал, что отец говорит о чём-то важном. Он говорил не просто слова — он говорил о том, что видел сам. А-Шу слушал и запоминал.
Через полчаса чиновники ушли. Ли Хунчжан проводил их взглядом, потом повернулся к Цзинфану.
— Что ты понял? — спросил он с характерным прищуром.
— Они боятся, что без налогов армия ослабнет, — ответил Цзинфан. — Но без зерна крестьяне умрут с голоду. Нужно найти баланс.
— Хорошо, — сказал Ли Хунчжан. Он перевёл взгляд на А-Шу, который всё ещё стоял у стены с подносом в руках. — А-Шу, — А-Шу поднял голову. — Что ты запомнил?
— Двое чиновников, — ответил он, не колеблясь. — Один старый, с седой бородой. Второй молодой, с усиками. Они говорили о налогах и о голоде. Ещё вы говорили про ткацкие станки в Шанхае, но вы сказали, что это лучше, чем просто снижать налоги, — сказал он, чуть запнувшись на сложном выражении "ткацкие станки".
Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.
— Хорошо. Ты понял. Цзинфан, подойди, — сказал он, а Цзинфан закрыл тетрадь, встал и подошёл к столу. Он встал рядом с А-Шу, но не смотрел на него.
— Это — А-Шу, — сказал Ли Хунчжан, указывая на мальчика. — Он будет жить здесь и учиться вместе с тобой, — сообщол он, а затем перевёл взгляд на Цзинфана.
— А это — Ли Цзинфан, мой старший сын.
А-Шу и Цзинфан обменялись короткими поклонами. А-Шу поклонился чуть глубже, как положено слуге. Цзинфан кивнул в ответ, его взгляд был любопытным, но сдержанным. Ли Хунчжан посмотрел на них обоих. Его голос стал тише, но твёрже.
— Теперь вы должны знать правду. Цзинфан — мой приёмный сын. А А-Шу — мой родной сын от первой жены, госпожи Чжоу. Вы оба должны знать, что вы — братья. Не по крови, но по судьбе. В этом доме у вас нет никого, кроме друг друга. Вы будете учиться вместе, вы будете жить рядом, вы будете защищать друг друга. Это моя воля. И наша общая тайна, — сказал он, особо подчеркнув слово "тайна". Цзинфан первым опустил голову.