Страница 14 из 113
«Он — мой отец, — думал он. — Я говорил с ним. Он сказал, что я — его сын». Мальчик закрыл глаза. Слёзы подступили к глазам, но он не позволил им пролиться. «Я буду ждать. Я буду молчать. Я буду делать то, что он говорит. Но однажды… однажды я перестану быть никем».
Он выдохнул, разжал кулаки и пошёл по коридору — туда, где его ждала новая жизнь.
В комнате его ждал новый сюрприз. На столе лежали книги — три тонкие тетради, перевязанные шнурком, а еще чернильница с несколькими кистями и чёрным бруском писчей туши. Рядом стояла тарелка с рисом и овощами — больше, чем он обычно ел в деревне.
— Господин велел передать, — сказал слуга, стоявший у двери. — Ты будешь учиться по вечерам. Если выучишь всё, что здесь написано, получишь новые, — сказал старый слуга и покинул комнату. Чуть помедлив, А-Шу подошёл к столу и взял одну тетрадь. Она была исписана аккуратным каллиграфическим почерком, и он узнал этот почерк. Он уже видел его — в письме.
Это был почерк его отца!
Он сжал тетрадь в руках и почувствовал, как что-то внутри него теплеет. Он не мог называть его отцом при других, но в этих тетрадях, в этих буквах, написанных его рукой, он мог чувствовать его присутствие. Так что очень быстро он сел за стол и открыл первую тетрадь. На первой странице было написано:
«Начни с этого. Когда выучишь — идём дальше. Ты должен знать больше, чем любой слуга. Ты должен быть умнее, чем они думают».
А-Шу перечитал эти строки несколько раз. Он чувствовал, что его отец — холодный и суровый на людях — был здесь, на этих страницах, другим. Тёплым. Настойчивым. Любящим. Все бъло написано простейшими иероглифами, чтобы мальчик мог понять
— Я выучу, — сказал он тихо. — Всё. До последнего иероглифа.
Он закрыл тетрадь и начал есть рис, глядя в окно, где уже начинало темнеть.
Вечером, когда в доме стихли голоса и погасли лампы, А-Шу сел за свой стол и открыл первую тетрадь. На первой странице было написано крупно, чётко, почти как прописи:
«Начни с этого. Повторяй, пока не запомнишь. Это — твои первые уроки».
А-Шу перевернул страницу. Вся вторая страница была заполнена аккуратными строками — знакомое начало «Троесловия» (三字经, Саньцзыцзин):
「人之初，性本善。性相近，习相远。苟不教，性乃迁。教之道，贵以专。」
«В начале люди по природе своей добры. Природа их схожа, но привычки делают их разными. Если не учить, природа меняется. Путь учения — в постоянстве и сосредоточенности».
А-Шу провёл пальцем по строкам. Он узнавал некоторые иероглифы — «человек», «добро», «учение». Другие были незнакомы. Но рядом с каждой строкой отец оставил пояснения — короткие, простые. «Жэнь — человек. Син — природа, суть. Шань — добро, благо».
На следующей странице были строки из «Тысячесловия» (千字文, Цяньцзывэнь):
「天地玄黄，宇宙洪荒。日月盈昃，辰宿列张。」
«Небо и земля — чёрное и жёлтое. Вселенная — великая пустота. Солнце и луна восходят и заходят, звёзды выстроены в ряды».
А-Шу читал эти строки вслух, как учил приёмный отец в горах — громко, ритмично, чтобы запомнить. Слова звучали странно, но красиво. Они напоминали ему о том, как в горной деревне он смотрел на небо и думал о мире за горами. Теперь он узнавал эти мысли в древних стихах.
— Ты не должен просто заучивать, — прочитал он пояснение отца на полях. — Ты должен чувствовать ритм. Повторяй каждый день. Пиши каждую ночь. Пусть твоя рука запомнит то, что не понимает твой ум.
А-Шу взял кисть, обмакнул в тушь и начал переписывать первые строки на отдельном листе. Он старался, чтобы каждый иероглиф был ровным и правильным. Рука уставала, но он не останавливался. Он чувствовал, что отец хочет, чтобы он не просто знал эти слова — а чтобы они стали частью его.
В середине тетради он нашёл ещё одно задание, написанное внизу страницы мелким, твёрдым почерком:
«Завтра ты будешь подавать чай в моём кабинете. Я буду принимать двух чиновников. Посчитай, сколько людей войдёт и выйдет. Запомни их лица. Вечером запиши — не имена, просто сколько их было и как они выглядели. Кто был старше всех, кто моложе. Кто вошёл первым, кто последним. Запомни, как долго они говорили. Это твой первый урок наблюдения. Ты должен уметь видеть, даже когда смотришь вниз».
А-Шу перечитал задание трижды. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Это была не просто проверка на внимательность — это было первое испытание. Он должен был показать отцу, что способен смотреть и видеть.
Он закрыл тетрадь, задул лампу и лёг на циновку. Глаза слипались, но он всё думал о завтрашнем дне. О том, как он будет стоять у стены, опустив глаза, и считать каждого, кто войдёт в кабинет отца. Он должен был сделать всё правильно.
«Я сделаю это, — прошептал он в темноту. — Я покажу ему, что я достоин».
За окном был слышен шум ночного города — редкие шаги на улице, лай собаки, скрип повозки. Но в этом доме было тихо, и он чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время он был там, где ему нужно быть.
* * *
Ли Хунчжан проводил взглядом закрывшуюся дверь и откинулся на спинку стула. Он смотрел на пустой проём, где только что стоял его сын. Мальчик, которого он не видел семь лет из-за проклятого пророчества. Мальчик, который смотрел на него прямо, не опуская глаз. Мальчик, который был слишком, до боли похож на него самого и на покойную Чжоу.
Ли Чжаоцин, сидевший в углу кабинета всё это время, бесшумно поднялся. Он подошёл к столу брата, взял с него пустую чашку и налил себе чай.
— Ну? — спросил он, поднося чашку к губам. — Что скажешь?
— Он похож на меня, — сказал Ли Хунчжан, не оборачиваясь.
— Похож, это не то слово, — подтвердил Ли Чжаоцин. — Я заметил это сразу, как только увидел его. Те же глаза. Тот же разрез бровей. Лицом — вылитый ты в молодости. Если кто-то увидит вас рядом, он не поверит, что вы просто господин и его слуга. Это сразу бросится в глаза, — сказал он, на что Ли Хунчжан нахмурился.
— И почему же? — спросил старший брат так, словно знал ответ сам, но хотел услъщать его от другого, на что Ли Чжаоцин хмыкнул, отпил ещё чаю и поставил чашку на стол. Он не торопился с ответом, давая брату самому додуматься, но Ли Хунчжан молчал, глядя на него с нарастающим беспокойством.
— Потому что госпожа Чжао — умная женщина, — сказал Ли Чжаоцин. — Она видит больше, чем говорит. И она, если верить слугам, уже начала задавать вопросы о новом мальчике, — сказал он, а Ли Хунчжан нахмурился:
— Что за вопросы?