Страница 13 из 113
Глава 4: Задние ворота
Ли Чжаоцин не повёл его к парадному входу.
Вместо этого они обогнули высокую стену резиденции, прошли по узкой улочке, где пахло кухонным дымом и мокрой глиной, и остановились перед маленькой калиткой, обитой железом. Она была настолько незаметной, что А-Шу едва не прошёл мимо.
— Здесь, — сказал Ли Чжаоцин. — Через эту калитку ходят слуги и те, кто не должен быть замеченным. Ты войдёшь через неё.
А-Шу посмотрел на калитку. Она была низкой — ему пришлось бы наклонить голову, чтобы пройти. Она была некрасивой, с облупившейся краской и ржавыми петлями. Она была дверью для тех, кто не имел права на парадный вход. Ли Чжаоцин постучал особым образом — три удара, пауза, два удара. Калитка приоткрылась, и оттуда выглянул старый слуга с лицом, изрезанным морщинами.
— Господин Ли, — поклонился он. — Мы ждали вас.
— Проведи мальчика в комнату для прислуги, — сказал Ли Чжаоцин. — Он будет жить здесь.
Слуга скользнул взглядом по А-Шу, но ничего не сказал. Он просто открыл калитку шире и жестом пригласил войти, после чего А-Шу переступил порог. Внутри было темно и пахло сыростью. Он оказался в узком коридоре, который вёл во внутренний двор, где сушилось бельё и стояли в ряд глиняные горшки с цветами. Всё здесь было чужим, непривычным, непохожим на горы.
Слуга провёл его через лабиринт переходов, мимо кухни, где шипело масло на сковородах, мимо кладовых, где висели связки сушёной рыбы, мимо комнат, из которых доносились голоса. Он не останавливался, не объяснял, не ждал, пока А-Шу осмотрится, пока наконец они остановились перед маленькой дверью.
— Здесь будешь жить, — сказал слуга. — Комната твоя. Умывайся и жди. Господин позовёт, когда будет время, — после чего он ушёл, оставив А-Шу одного. Чуть помедлив, мальчик вошёл в комнату. Она была маленькой — циновка на полу, деревянная тумба, пустой таз для умывания. Окно выходило во двор, где висело бельё. Ничего лишнего. Ничего личного. Место для слуги, не более, но и не менее.
Осмотревшись, А-Шу сел на циновку, положил руки на колени и посмотрел в окно. Сейчас здесь, в Нанкине, он чувствовал себя точо так же, как и в Саньцзявани, — чужим, пришлым, ненужным. Но здесь, в этом доме, он должен был стать своим. Или хотя бы притвориться.
Он не знал, сколько сидел, — может быть, час, может быть, два, когда в его дверь постучали, и вошёл тот же старый слуга.
— Господин зовёт тебя. Идём, — сказало он без всяких эмоций и А-Шу пошёл за ним. Пришло время встречи с НИМ.
* * *
Ли Хунчжан сидел в кабинете за большим столом, заваленным бумагами. А-Шу увидел его впервые. И на мгновение ему показалось, что он смотрит на самого себя, но только через много лет. Те же глаза, тот же разрез губ, та же привычка чуть хмурить брови. Он смотрел на человека за столом, осознавая их схожесть, а руки потели от волнения. Седые пряди на висках, тени под глазами, складки у рта.
Сидящий за столом выглядел уставшим, как человек, который несёт слишком много груза, и А-Шу вдруг понял: его отец — не величественный сановник, не герой из легенд. Просто человек, на которого уже взвалили слишком много. И хоть он держался прямо, но в его плечах чувствовалась тяжесть — тяжесть лет, ответственности, той ноши, которую он носил на себе.
Несмотря на день, в кабинете было темно, Окна выходили во внутренний двор, и свет едва пробивался сквозь высокие решётки. В углу стояла большая карта, испещрённая пометками. Здесь пахло чернилами, сыростью и усталостью. Ли Хунчжан писал что-то, склонившись над бумагой, и не поднимал глаз. А А-Шу стоял у входа, и сердце его билось где-то в горле. Он хотел броситься вперёд, хотел, чтобы этот человек обнял его, сказал, что всё будет хорошо. Но он стоял неподвижно, потому что знал: это было запрещено.
— Ты — А-Шу? — спросил Ли Хунчжан, не поднимая головы, и его голос звучал сухо, без выражения.
— Да, господин, — ответил мальчик, подавив всякие неуместные желания и просто ожидая следующего шага.
Ли Хунчжан отложил кисть и поднял голову. А-Шу встретился с его взглядом и почувствовал, как его пронзили насквозь. Эти глаза были цепкими, проницательными, холодными. Как у бывалых охотников, застреливших не одного кабана или горного медведя. Они не улыбались. Они изучали. Но А-Шу не отвёл взгляда. Он знал, что если опустит глаза, это будет означать слабость. А вот Ли Хунчжан смотрел на него спокойно, изучая каждую черту. Под этим взглядом кожа А-Шу начала гореть, но он не шелохнулся. Он смотрел в ответ и старался не думать о том, что этот человек — его отец, что он ждал его семь лет, что он носит его имя.
— Твои глаза, — сказал Ли Хунчжан тихо. — Они как у твоей матери. Она любила смотреть так же — прямо, не отводя взгляда, — сказал он с легкой горечью в голосе, а А-Шу почувствовал, как что-то горячее подступило к горлу, но он сдержался. — Ли Чжаоцин говорил, что ты умеешь читать, — сказал Ли Хунчжан, и голос его снова стал сухим.
— Да, господин.
— Сколько иероглифов ты знаешь?
— Больше сотни, — мальчик говорил, а Ли Хунчжан продолжал смотреть на него не мигая.
— Кто тебя учил?
— Приёмный отец. Он служил у вас и знал грамоту, — ответил он, на что Ли Хунчжан хмыкнул. Короткий звук, почти нечленораздельный. Но А-Шу показалось, что в нём послышалось одобрение.
— Ты будешь жить здесь как слуга-ученик, — сказал он. — Твоя комната — в пристройке. Ты будешь помогать по дому, носить бумаги, приносить чай. Иногда стоять рядом со мной, ожидая указаний. Ты будешь молчать и слушать. Если кто-то спросит, ты — дальний родственник, которого я взял из жалости.
— Я понял, господин, — сказал он, и голос его был ровным, но внутри всё сжималось от горечи. Он хотел спросить: «Долго ли? Сколько я буду слугой? Когда я смогу быть сыном?». Но он промолчал. Он знал, что ответа не получит.
— Хорошо. Можешь идти, — откинувшись на кресле, приказал господин. А-Шу поклонился, его ноги дрожали, но он заставлял себя идти медленно, спокойно. Но вдруг у двери его остановил голос:
— А-Шу.
Мальчик обернулся. В глазах отца мелькнуло что-то тёплое — и сразу исчезло.
— Ты — мой сын, — сказал Ли Хунчжан тихо, почти шёпотом. — Но в этом доме ты не должен быть им. Никто не должен знать. Пока.
— Я запомню, господин, — ответил А-Шу, и голос его был тихим, почти беззвучным. Он вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь. Сердце колотилось так, что он слышал его в висках.