Страница 109 из 113
И он был. Сидел у постели день за днём, ночь за ночью. Рота осталась на Дашу, доклады пылились на столе, письма из Тяньцзиня лежали нераспечатанными. Он не мог думать ни о чём, кроме неё. И о ребёнке, которого они потеряли.
Но вот, однажды утром, на пятый день после той самой службы, она вдруг заговорила. Не о боли, не о потере — о погоде.
— Сегодня дождь, — сказала она, глядя в окно. А-Шу поднял голову.
— Да. С самого утра.
— Хорошо, — сказала она и снова замолчала.
Но А-Шу почувствовал: что-то изменилось. Она посмотрела в окно и заметила дождь. Это было мало — ничтожно мало, — но это был первый знак того, что она возвращается. Что ее душа начинает догонять тело.
А через две недели после его возвращения пришло письмо. Гонец привёз его ранним утром, когда Чэнь Юэ ещё спала. А-Шу узнал почерк на конверте не сразу — а когда узнал, удивился. Это был почерк сестренки Юэ! Письмо было коротким и неровным — видно, что девочка волновалась и переписывала его несколько раз.
«Второй брат.
Я узнала о том, что случилось. Дядя Чжаоцин написал папе, папа сказал маме, а мама не хотела говорить мне, но я услышала. Я не знаю, что вы сейчас чувствуете. Наверное, это очень больно. Я никогда не теряла ребёнка, и я не знаю, как это — когда он умирает, даже не родившись. И я не хочу знать. Но я знаю, что ты мой брат. И что твоя жена — моя сестра.
И я люблю вас обоих!
Я не могу приехать. Мама не позволит. Но я попросила госпожу Фу возжечь благовония за меня в храме. Она обещала, что сделает это от моего имени.
Пожалуйста, береги себя. И передай сестре Чэнь Юэ, что я молюсь за неё. Я не умею молиться как взрослые, но я постараюсь, чтобы милосердная Гуанинь услышала их и облегчила ей ношу.
Твоя сестра Юэ».
А-Шу прочитал письмо дважды, чувствуя, как его глаза наполняются слезами. Воистину, маленькая Ю
э
— истинное благословение для их рода Ли. Маленькая счастливая звезда, которая одним своим наличием освещает путь всей их семье.
Так что аккуратно сложив бумагу, он вытер слез
ы
рукавом и пошел к Чэнь Юэ. Он вошёл в спальню и положил его на подушку рядом с Чэнь Юэ. Как и всегда, супруга спала очень плохо и стоило ему войти, как она проснулась, наблюдая за ним безучастным взглядом. На ее лице появилась тень интереса лишь в тот момент, когда она увидела письмо. Взяв и раскрыв его, она начала читать. И постепенно, ее глаза начали наполнятся слезами. К концу середине, слезы уже капали нескончаемым потоком, а в самом конце к ним добавились тяжёлые всхлипы. Чэнь Юэ плакала впервые с момента потери ребенка.
— Дурочка. Ей всего двенадцать, — сказала она сквозь слёзы. — И она молится за меня. Меня… А-Шу… Меня… — она плакала, держа в руках мокрое от слез письмо.
В тот день он ничего не сказал. Он смотрел, как Чэнь Юэ плачет и благодарил Небеса за то, что его сестра догадалась прислать письмо. Потому что после стольких дней, видя как жена плачет, он наконец-то ощутил, как железная хватка на его сердце наконец-то ослабла.
И вот однажды вечером, через неделю после этого, Чэнь Юэ впервые за всё это время положила руку ему на голову, когда он сидел у постели с книгой в руках. Он поднял глаза, внутренне не веря тому что видит. Ведь она смотрела на него — всё ещё бледная, всё ещё слабая, но в ее глазах он видел не лед и не слезы. Он видел тот самый огонек, что увидел во время их первой встречи… огонек узнавания и жизни.
И впервые за долгие недели он осмелился поцеловать ее в лоб, а затем наклонил голову и позволил ей гладить его волосы. За окном всё так же шумел дождь. Но теперь он казался не холодным, а просто очередным июньским дождиком, спасающим людей от наступающего летнего зноя.
Через месяц Чэнь Юэ встала. А через два — вернулась к делам.
* * *
Лето 1884 года в Пекине выдалось душным и тревожным. С юга приходили вести одна страшнее другой: французы усиливали давление в Тонкине, их канонерки и большие корабли уже видели у побережья. Двор разделился на тех, кто требовал мира любой ценой, и тех, кто настаивал на войне до победного конца. Ли Хунчжан, всегда выступавший за переговоры, чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Война ещё не была объявлена, но все понимали: это лишь вопрос времени.
Цыси вызвала его вечером, без объяснения причин. Он знал этот ритуал: когда императрица звала без повода, разговор предстоял долгий и непростой. Малая гостиная, обитая тёмно-синим шёлком, тонула в полумраке. Горели всего две свечи, и их свет отражался в фарфоровых чашках. Цыси сидела без парадных одежд, в простом тёмном ханьфу, и выглядела уставшей — той особой усталостью, которая приходит после долгих лет власти и многих-многих потерь.
— Садись, господин Ли, — сказала она, указав на подушку напротив. — Разговор будет долгим.
Он опустился на подушку и приготовился слушать.
— Я смотрела сегодня на Гуансюя, — начала она, не поднимая глаз от чашки. — Ему почти тринадцать. Он читал доклад о положении в Тонкине. Знаешь, что он спросил, когда закончил?
— Что, Ваше Величество?
— Он спросил: «Мама, а можно мне теперь пойти играть?» — Она усмехнулась — невесело, горько. — Почти тринадцать лет. А он всё ещё спрашивает разрешения пойти играть.
Ли Хунчжан молчал. Он знал, что она не ждёт ответа.
— Мой сын в его возрасте уже знал, что он император. Он не спрашивал разрешения. Он требовал. Он спорил со мной. Однажды он даже сказал: «Мама, сейчас ты правишь страной, но это я — император. Когда-нибудь я буду править сам». — Она помолчала. — Гуансюй никогда этого не скажет. Он будет спрашивать разрешения до старости. — сказала она с досадой в голосе.
— Ваше Величество, мальчику двенадцать…
— Моему сыну было двенадцать, и он не был тряпкой! — Она почти выкрикнула это, но тут же взяла себя в руки. — Прости. Я не должна была.
— Вы имеете право, — тихо сказал Ли Хунчжан. Цыси долго молчала, перебирая чётки. Потом заговорила снова — тише, почти шёпотом.
— Знаешь, о чём я думала тогда? — сказала она тихо. — Когда твой сын жил во дворце. Когда они с моим Цзайтянем хулиганили на кухне и смеялись над Ли Ляньином. Я смотрела на них и думала: вот оно наше будущее.
Ли Хунчжан поднял голову. Сказать, что старый царедворец был удивлен, значило ничего не сказать. Уж слишком неожиданным оказалось это откровение.