Страница 108 из 113
Глава 26: Громовое лето
Это случилось в мае 1884 года.
Чэнь Юэ носила ребёнка уже пятый месяц, и беременность протекала тяжело. Деревенская повитуха, осматривавшая её, качала головой и говорила, что нужно лежать, но Чэнь Юэ никогда не умела лежать. Она продолжала вести хозяйство, читать газеты и спорить с мужем о политике, пока однажды ночью не проснулась от резкой боли.
А-Шу был в Тяньцзине — отец вызвал его для очередных поручений. Когда он вернулся, всё уже кончилось.
Ли Чжаоцин встретил его у ворот. По лицу дяди А-Шу понял всё, прежде чем тот успел сказать хоть слово.
— Она жива? — спросил он.
— Жива. Но ребёнка больше нет.
А-Шу не помнил, как вошёл в дом. Не помнил, как поднялся по лестнице. Он помнил только её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами у глаз. Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Не плакала, а просто смотрела в никуда совершенно пустыми глазами.
Он сел рядом и взял её за руку. Рука была холодной.
— Наш Цзинъюань, — сказала она тихо. — Его больше нет…
— Ты ни в чём не виновата. — Поспешила он сказать ей, но слова застряли у него в горле.
— Я знаю. — Она закрыла глаза. — Но всё равно чувствую, что виновата. — Она говорил спокойно, словно живая кукла, а он не знал, что же ей ответить. А-Шу просто держал её за руку и молчал, а за окном шумел весенний дождь, барабаня по крыше старого поместья. В комнате было тихо, только потрескивала масляная лампа на столике у изголовья. — Прости, — сказала она вдруг, и голос её дрогнул впервые за весь разговор. — я не смогла, — она все еще говорила совершенно спокойным, безэмоциональным голосом, вот только Жунцзы прекрасно понимал, что это лишь очередное свидетельство того, насколько ей сейчас плохо.
— Он сейчас… — А-Шу запнулся, подбирая слова. Он хотел сказать «в лучшем мире», но не был уверен, что сам в это верит. Хотел сказать «с предками», но их сын даже не был записан в семейные хроники. — Он сейчас там, где ему не больно, — сказал он наконец. — И ему не страшно. — он говорил, а Чэнь Юэ повернула голову и посмотрела на него.
— Ты правда так думаешь? — она явно не верила, что ее А-Шу, сухарь и прагматик, может поверить в подобное.
— Я… — Он снова запнулся. — Я не знаю. Но я знаю, что мы его запомним. Мы дадим ему имя. Закажем службу в храме, чтобы его душа не осталась неприкаянной. Я обещаю тебе, он обретёт покой среди святых и бессмертных. — Он говорил уверенно, так как говорил очень редко, желая убедить в первую очередь себя, что службы в храме будет достаточно для души их малыша. Чэнь Юэ же после долгого молчания, кивнула — едва заметно, но он почувствовал это движение.
В тот день они больше не говорили. Через несколько минут Чэнь Юэ закрыла глаза, а её дыхание стало ровным — она уснула. А-Шу сидел у постели до рассвета, не отпуская её руки, и думал о том, что жизнь — странная штука. Он готовился к войне и горю где там, далеко, а это самое горе пришло в его дом раньше, чем на поле боя.
Через три дня в маленьком деревенском храме, посвящённом Бодхисатве Гуанинь провели поминальную службу. Старый монах, помнивший ещё деда Ли Хунчжана, читал сутры за упокой души младенца, не увидевшего свет. Они стояли вдвоём — А-Шу и Чэнь Юэ. Никто больше не пришёл: они не хотели звать родных. Даже дяде с тетей не сказали. Это было только их горе, и они хотели разделить его на двоих.
Монах читал нараспев, и слова сливались в ровный, монотонный гул. Дым от благовоний поднимался к потолку, и Чэнь Юэ смотрела на него невидящим взглядом. Она была бледна и держалась прямо — так прямо, что А-Шу боялся, что она сломается и рухнет под тяжестью их горя. Но она не сломалась. Чэнь Юэ стояла, лишь крепко держа его за руку.
А когда служба закончилась, монах подошёл к ним и сказал:
— Знаете… У меня не было детей. — А-Шу поднял голову. Старик смотрел на него спокойно, без жалости. — Когда я был молод, моя жена потеряла двоих. Мы с ней молились. Много. Думали, поможет. Но увы… не помогло. — Он помолчал. — А потом я понял: молитвы помогают не мёртвым. Они помогают живым. Тем, кто остался с камнем на сердцах. И с тех пор я стал читать сутры не только для того, чтобы души ушедших обрели покой. Я читаю их для тех, кто пока еще не ушел на перерождение. — Монах, старый человек с бритой головой, смотрел на них печальными, но полными какой-то странной мудрости глазами, словно водя ох души на сквозь.
Чэнь Юэ закрыла глаза. По её щеке потекла слеза — первая за всё это время.
— Спасибо, — сказал А-Шу, сжав крепче руку Чэнь Юэ.
Монах кивнул и ушёл, оставив их вдвоём у алтаря. Они стояли и смотрели на догорающие палочки с благовониями, на статую милосердной Гуанинь, и каждый думал о том, о чём не решался сказать вслух. О том, что даже в самом тёмном горе есть место для света.
* * *
В ту весну он отменил все дела. Написал отцу короткое письмо — «семейные обстоятельства, вернусь осенью. Прошу отпуск» — и остался в поместье. Не выходил на плац, не проверял роту, не читал докладов. Просто сидел у её постели, держал за руку и ждал, когда она проснётся. Когда она просыпалась — помогал ей пить бульон, поправлял подушки, убирал волосы с лица. Она принимала его заботу молча, без благодарностей, без жалоб. Иногда смотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно пыталась понять, что он чувствует. Но он и сам не знал, что чувствует. Пустоту? Тяжесть? Нет… это было глухое, тёмное чувство вины, которое поднималось откуда-то изнутри и сжимало горло.
Если бы он был рядом… Если бы не уехал в Тяньцзинь… Если бы настоял, чтобы она береглась, а не спорила с ним о политике… Если бы, если бы, если бы… Он знал, что эти мысли бесполезны, но ничего не мог с собой поделать. Они приходили по ночам, когда она спала, а он сидел у окна и смотрел на дождь. Они приходили днем, когда он хоть на минут оставался один на один с собой. Они проходили даже тогда, когда он говорил с чужими людьми. Но А-Шу терпел. Ведь Чэнь Юэ было намного хуже, чем ему.
Порой она не спала по ночам. Просто лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Иногда А-Шу просыпался от того, что она что-то шептала — одни и те же слова, снова и снова. «Цзинъюань. Цзинъюань». Она звала сына, которого больше не было.
Деревенская повитуха, зашедшая проведать её на третий день, отозвала А-Шу в сторону.
— Это пройдёт, — сказала она. — Тело заживёт быстрее, чем душа. Ты будь рядом и ничего не говори. Просто будь.