Страница 104 из 113
Глава 25: Холодная весна
Зима в том году выдалась мягкой. Снег выпал только в начале декабря — лёгкий, пушистый, — и тут же растаял, оставив после себя запах мокрой земли и прелых листьев. Старый абрикос во дворе стоял голый, но на кончиках ветвей уже угадывались будущие почки — до весны было ещё далеко, а дерево уже готовилось цвести.
А-Шу вернулся с тренировки затемно. Рота сегодня отрабатывала ночные перестроения, и он продрог до костей — февральский ветер, пусть и не такой злой, как в Тяньцзине, всё равно пробирался под халат. Он вошёл в дом, ожидая тишины, но из гостиной доносился свет и голос — Чэнь Юэ читала вслух.
Она сидела у камина, закутавшись в тёплый плащ, с газетой в одной руке и чашкой чая в другой. Живот её уже округлился — пятый месяц пошёл, — но двигалась она всё так же легко, словно не замечала собственной тяжести. Увидев мужа, она отложила газету и улыбнулась.
— Замёрз? Иди к огню. Я сейчас чай налью.
Он сел рядом, протянул руки к камину и почувствовал, как тепло медленно возвращается в пальцы. Чэнь Юэ налила ему чай, пододвинула чашку и снова взялась за газету.
— Что пишут? — спросил он, вдыхая аромат свежего жасминного чая.
— Французы опять требуют уступок в Тонкине. Пишут, что дело идёт к войне. — Она перевернула страницу. — Твой отец выступает против. Говорит, что мы не готовы.
— Он всегда так говорит, — пожал он плечами.
— Может, он прав. — Она опустила газету и посмотрела на него. — Если война начнётся, тебя призовут?
— Меня не надо призывать. Я сам пойду. — сделав глоток, сказал А-Шу и посмотрел на поджавшую губы Чэнь Юэ.
— Знаю. — Она вздохнула. — Поэтому и спрашиваю. — Он хотел сказать что-то успокаивающее, но не успел. Чэнь Юэ вдруг взяла его руку и положила себе на живот — туда, где под тёплой тканью халата билась новая жизнь. — Он сегодня толкался, — сказала она тихо. — И так весь день, как будто он тренируется.
А-Шу замер, чувствуя под ладонью слабые, едва уловимые толчки. Его ребёнок. Уже живой, уже двигающийся, уже требующий места в этом мире.
Они хоть и ждали этого, но когда повитуха впервые сказала Чэнь Юэ, что она понесла, оба растерялись. А-Шу помнил тот день: он вернулся с плаца, уставший и потный, а она сидела на крыльце с таким лицом, будто увидела призрака. «У нас будет ребёнок», — сказала она, и он сначала не поверил. Потом сел рядом, взял её за руку, и они долго молчали — не потому что не радовались, а потому что не могли осознать этой новости. Это оказалось слишком большим для двух людей, которые привыкли к опасностям и потерям, но не привыкли к счастью.
Первые месяцы были трудными. Чэнь Юэ мучилась тошнотой по утрам, худела, хотя должна была набирать вес, и злилась на себя за слабость. А-Шу просыпался по ночам от каждого её движения и лежал, глядя в потолок, думая о том, справится ли он? В те дни А-Шу даже допустил странную мысль, что грядущая война, будет она или нет, для него гораздо понятней, чем отцовство.
Там были враги и союзники, карты и тактика, приказы и исполнение. Все привычно, четко и знакомо. А здесь — крошечное существо, которое ещё даже не родилось, но уже перевернуло весь их с Чэнь Юэ быт. Что он мог ему дать? Чему научить? Как защитить?
А потом живот начал расти, и Чэнь Юэ расцвела. Тошнота прошла, слабость отступила, и она снова стала собой — только мягче, спокойнее, словно что-то внутри неё наконец встало на место. Она часами сидела у камина, положив руки на живот, и разговаривала с ребёнком — тихо, вполголоса, чтобы никто не слышал. А-Шу однажды застал её за этим и остановился в дверях, не решаясь войти. Она рассказывала их будущему сыну о том, какой у него отец. «Он сильный, — говорила она. — И умный. И упрямый. Ты будешь на него похож. Только, пожалуйста, будь чуть-чуть поспокойнее».
Он тогда улыбнулся и вошёл, делая вид, что ничего не слышал. Но с того дня что-то изменилось. Он перестал бояться. Вернее, страх никуда не ушёл — но теперь рядом с ним появилось что-то ещё. Ожидание. Предвкушение. Тихая, спокойная радость от того, что скоро их станет трое.
— Сильный, — сказал он, и голос его дрогнул. — Весь в мать.
— Нет. — Она покачала головой. — В отца. Ты тоже не умеешь сидеть на месте. — хи-хикнула она, легонько ткнув А-Шу указательным пальцем в лоб.
Они замолчали. В камине потрескивали дрова, за окном кружил редкий снег. А-Шу держал руку на её животе и думал о том, что война — не вопрос «если», а вопрос «когда». Что к тому времени, как его сын родится, он, возможно, будет уже далеко отсюда. Дурное предчувствие появившееся в последнее время от чего-то не давало ему вздохнуть спокойно, хоть сейчас, прямо сейчас ничего такого и не происходило.
— Я хочу назвать его Цзинъюань, — сказала Чэнь Юэ, прерывая его мысли. — Если будет мальчик.
— Цзинъюань… — повторил А-Шу. — «Почитающий исток». Хорошее имя.
— Это из «Ши цзина». «Почитающий исток, пьющий из чистого ручья». — Она чуть улыбнулась. — Что, не думал, что я знаю классиков?
— Знаешь-знаешь, — усмехнулся А-Шу, — Я давно перестал думать, что ты чего-то не знаешь.
— Вот и правильно. Потому что я знаю все и обо всем. — Самодовольно заявила она, накрыв его руку своей. — Цзинъюань. Пусть будет мальчик. Пусть будет похож на тебя.
— Лучше на тебя. Ты красивее.
Она рассмеялась — впервые за вечер, — и от этого смеха в доме стало теплее. А-Шу обнял её, прижал к себе и закрыл глаза. Завтра он снова будет на плацу, снова будет гонять роту до седьмого пота, снова будет читать сводки из Тонкина. Но сегодня, здесь, у камина, не было ни войны, ни политики. Только он, она и ребёнок, который ещё не родился, но уже носил имя.
Цзинъюань. «Почитающий исток». Тот, кто будет помнить, откуда он пришёл.
* * *
Неделей позже, в казарме, Дашу и Сяошу сидели за тем же грубо сколоченным столом и спорили до хрипоты. Лю, как всегда, молчал, но по его лицу было видно, что он внимательно слушает.
— Я тебе говорю, это не сработает! — Дашу хлопнул ладонью по столу. — Винтовка бьёт на четыреста шагов, но на таком расстоянии ты уже не видишь, куда попал. Это как в темноте плеваться — может, попадёшь, а может, и нет.
— А если не на четыреста? — спросил Сяошу, разглядывая винтовку, которую он вертел в руках. — Если ближе? Скажем, на двести шагов. И не залпом, а один выстрел. Один стрелок. Одна цель.
— Зачем? У нас есть залповый огонь. Есть Гатлинг. Зачем нам один стрелок?