Страница 102 из 113
— И правильных, — добавил Ли Чжаоцин, появляясь следом. Он взял жену под руку и оглядел племянников. — Ну что, молодёжь? Обратно в поместье? Завтра начнём готовиться к свадьбе.
— А можно я ещё побуду? — спросила Юэ. — Я хочу посмотреть сад. Госпожа Фу говорила, что здесь есть старый пруд с золотыми рыбками.
— Там сейчас нет рыбок, — ответил А-Шу. — Осенью их переносят в дом. Но пруд красивый. Проводить?
— Я сама! — Она уже бежала по дорожке, и госпожа Фу с мягкой улыбкой покачала головой.
— Вся в тебя, — сказала она мужу. — Такая же неугомонная.
— Почему сразу в меня? — притворно возмутился Ли Чжаоцин. — Может, она в брата? Посмотри на Жунцзы — он в её возрасте тоже ни минуты на месте не сидел.
— Он и сейчас не сидит, — заметил Цзинфан.
А-Шу ничего не ответил. Он смотрел, как Юэ, добежав до пруда, наклонилась над водой и что-то высматривает среди опавших листьев. Потом перевёл взгляд на дом Чэней, где за одним из окон горел свет. Где-то там, в своей комнате, сидела женщина, которая через месяц станет его женой. И он знал: что бы ни случилось дальше, этот день останется с ним навсегда.
* * *
Вечером после сватовства А-Шу не пошёл в дом. Вместо этого он направился к казарме — длинному приземистому зданию на восточном краю поместья, которое когда-то было складом для зерна, а теперь стало домом для ста пятидесяти человек его роты. Старые балки ещё хранили запах пшеницы, но к нему давно примешались другие запахи — ружейного масла, кожи, солдатского пота и сосновых дров из печи, которую топили круглый год.
Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, застеленные серыми одеялами — аккуратно, по-военному, без единой складки. У входа, на деревянных колышках, висели винтовки Тяньцзиньского арсенала — стволами вниз, чтобы не попадала пыль. В углу, на отдельном столе, покрытом промасленной тканью, покоился Гатлинг — Дашу лично смазывал его каждую неделю, даже когда оружие не использовали. На стенах висели учебные схемы, нарисованные углём прямо на досках: построение цепи, фланговый охват, движение малых групп.
Когда А-Шу вошёл, в казарме было тихо. Солдаты уже поели и занимались кто чем: чистили оружие, играли в кости, перешивали форму. Дашу, Сяошу и Лю сидели в дальнем углу за грубо сколоченным столом. Перед ними стоял чайник и три жестяные кружки. Увидев командира, Дашу привстал.
— Командир? Что-то случилось?
— Ничего. — А-Шу подошёл и сел на свободную табуретку. — Разговор есть.
Сяошу отложил нож, которым чистил яблоко. Лю, как всегда, ничего не сказал, но повернул голову и внимательно посмотрел на А-Шу.
— Я женюсь, — сказал А-Шу немного смущенно. — В праздник середины осени. Вы трое приглашены. Без вас я бы не дошёл до этого дня. — он говорил, а Дашу крякнул и расплылся в улыбке.
— Ну наконец-то! А то мы уж думали, что ты до старости будешь тянуть!
— Все так говорили, — усмехнулся А-Шу. — Но я не об этом.
Он помолчал, обвёл взглядом троих — своих первых соратников, тех, кто начинал с ним ещё на берегу реки, когда у них не было ничего, кроме палок и старой пищали.
— Вы знаете меня как А-Шу. Вы знаете, что я вырос в этом поместье, что меня взял в дом господин Ли, что я учился, тренировался и стал командиром. Это всё правда. Но не вся.
Дашу перестал улыбаться. Сяошу медленно положил яблоко на стол. Лю сидел неподвижно. — Моё настоящее имя — Ли Жунцзы, — сказал А-Шу, выдохнув. — Я сын Ли Хунчжана. Не приёмный. Не дальний родственник. Родной. От первой жены, госпожи Чжоу. Меня прятали с рождения. Сначала в горной деревне, потом в Нанкине, потом здесь. Никто не должен был знать. Но через месяц я женюсь. И вы должны знать, за кем идёте.
В казарме повисла тишина. Где-то в дальнем углу звякнула кружка, и солдаты, сидевшие неподалёку, замерли, прислушиваясь. Дашу медленно поднялся. Его лицо выражало сложную гамму чувств — не гнев, не обида, а какое-то ошеломлённое осознание.
— Ты… — он запнулся. — Ты сын наместника? Того самого Ли Хунчжана?
— Да. — обречённо кивнул он друзья, ожидая дальнейшей реакции.
— Мы с тобой чинили сети. Ты сидел с нами на берегу. Я учил тебя говорить по-нашему. Я думал, ты просто парень из поместья, который хорошо дерётся. А ты… — Он осёкся и вдруг расхохотался — хрипло, но без злобы. — Ты сын Ли Хунчжана! Командующего Хуайской армией! Величайшего из живущих аньхойцев!
— Я тот, кого вы знаете, — спокойно ответил А-Шу. — Имя ничего не меняет.
— Меняет! — Дашу шагнул вперёд и вдруг хлопнул его по плечу так, что А-Шу покачнулся. — Конечно, меняет! Ты — господин! А мы с тобой… — Он снова осёкся, не находя слов. Вместо него заговорил Сяошу:
— Ты пришёл к нам, когда мы были никем. Сидел с нами, говорил на нашем диалекте, учил нас всему. Ты не держался как господин. Ты держался как свой. И сейчас ты пришёл и сказал правду. — Он помолчал. — Я иду за тобой. Как шёл всегда.
Лю ничего не сказал. Он просто взял свою кружку и подвинул её к А-Шу — жест, который в их роте означал высшую степень доверия.
А-Шу принял кружку и сделал глоток. Чай был холодным и горьким, но сейчас это не имело значения.
— На свадьбе вы будете как мои братья, — сказал он, держа кружку в руках. — Как равные. Вы заслужили это.
— А нас не прогонят? — с сомнением спросил Дашу. — Вдруг какой-нибудь сановник из Пекина решит, что простым солдатам не место за одним столом с цзеюанем?
— Не прогонят. — А-Шу усмехнулся. — Сановников из Пекина не будет. Отец не смог приехать. Так что главный сановник здесь — знакомый вам Цзинфан. А он сам из простых. Так что своих не обидит.
Дашу хмыкнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. Цзинфана в роте знали и уважали — он не раз приезжал в поместье, сидел с солдатами у костра, расспрашивал о тренировках и никогда не смотрел свысока.
— Тогда за жениха, — сказал Дашу, поднимая кружку. — За Ли Жунцзы! Чтобы у него всё получилось.
— За жениха, — подхватили Сяошу и Лю хором.
А-Шу поднял кружку в ответ. Через месяц он станет мужем. Но сегодня, здесь, в старой казарме, пахнущей ружейным маслом и сосновыми дровами, он был просто командиром своих людей. И этого было достаточно.
* * *
Праздник середины осени выдался на редкость ясным и тёплым, словно само небо решило благословить этот день. Полная луна ещё не взошла, но воздух уже был напоён ароматом цветущего османтуса и предвкушением двойного торжества.