Капитан, береги конечности!

Глава 3

ГОША

Машину трясёт настолько зверски, что пломбы в зубах готовы вылететь и начать собственную жизнь. Нога горит адским огнём, пульсируя в такт гитарным риффам, которые до сих пор крутятся у меня в голове. Рука саднит там, где меня приложило веткой, но я почти не замечаю боли.

Потому что рядом со мной, вцепившись в руль, сидит она. Моя личная, персональная, абсолютно невозможная валькирия.

И она в натуральном, кипящем бешенстве.

Её профиль в тусклом свете приборной панели напоминает хищную птицу перед атакой. Упрямо сжатые губы, румянец злости на скулах, фиолетовая прядь, прилипшая ко лбу. Она молчит, и молчание давит сильнее любого крика. Кажется, если я сейчас дыхну слишком громко, она вышвырнет меня на ходу прямо под колёса.

И я понимаю, что оглох от счастья.

Увидев лицо Киры, когда она выскочила из машины с битой, я понял, что никакой благородный порыв спасти ближнего так не выглядит. Её гнала неприкрытая паника до дрожи в коленках, заставившая без раздумий броситься в лес на своём «Бегемоте». И всё из-за меня, рыжего дурака.

Я поплыл с первой же нашей встречи. В тот день, когда приехал за Димоном, а за Сашкой прилетела вот эта фиолетовая фурия с бейсбольной битой наперевес. Она тогда так на меня посмотрела, что у меня разом отключились все высшие когнитивные функции. Столько огня, презрения и готовности размозжить череп — я влюбился. Сразу. Как последний идиот.

А когда она назвала меня «рыжим клоуном», я понял, что пропал окончательно.

Я прекрасно понимаю, что на фоне её любви ко всему острому, тёмному и с привкусом опасности я выгляжу слишком простым, слишком громким и до смешного плюшевым. Так и остаюсь большим рыжим добряком, который травит дурацкие шутки и обожает мамины пирожки.

Когда она сегодня начала подкалывать меня насчёт дров, во мне проснулся тот самый пещерный человек, которому нужно притащить в пещеру мамонта, чтобы доказать самке свою состоятельность. Пусть мой внутренний мамонт и измельчал до охапки валежника, суть от этого не меняется, ведь в лес я пошёл не за дровами, а за её вниманием, которое в итоге получил сполна, да ещё и с процентами.

Картинка до сих пор стоит перед глазами. Я, вскарабкавшийся на сосну, как испуганный кот. Медведь внизу, не очень-то большой, но чертовски настойчивый. А потом — рёв мотора, слепящий свет фар и музыка, от которой у косолапого, кажется, случился нервный срыв. Из-за руля выпрыгивает она с битой, готовая к бою. Богиня разрушения на боевой колеснице. Моя богиня.

А потом она меня тащила.

Господи, лучше бы медведь меня съел.

Её рука обхватила мою талию, и крепкие, уверенные пальцы впились в бок сквозь намокшую от пота и страха толстовку, отчего я почти физически ощутил, как тепло её ладони прожигает ткань, оставляя на коже след, похожий на клеймо. Уткнувшись носом в её плечо, я вдыхал самый опасный в мире коктейль, в котором смешался запах её волос, почему-то грейпфрута и пороха.

А когда мы ковыляли к машине, её бедро прижималось к моему с каждым шагом, и я клянусь, забывал, какая нога у меня сломана, а какая просто подворачивается от близости. Все мысли схлопнулись в одну-единственную: «Ещё. Пожалуйста, ещё пять метров вот так».

Я готов был сломать себе вторую ногу, обе руки и пару рёбер, только чтобы она снова вот так ко мне прижалась. Да ладно, я готов был сам переодеться в медведя и украсть у неё банку варенья, лишь бы она снова бросилась меня спасать.

— Мы едем в больницу, — наконец выдаёт она, не сводя глаз с дороги.

— Нет, — отвечаю слишком быстро.

Кира резко поворачивает голову. Недоверие и злость плещутся на её лице.

— Что «нет»? Ты вообще слышал, что я сказала? Я везу тебя в травмпункт. Тебе нужна помощь, Поляков!

— Сначала на дачу, — упрямо мотаю головой. Боль от движения становится острее, но я терплю. Ради неё я готов терпеть все.

— Ты издеваешься? Какая ещё дача?

— Мои вещи там, — начинаю импровизировать на ходу. План созрел ещё когда я висел на дереве между небом и медведем. — Телефон, паспорт, кошелёк. Меня без документов в больницу не примут. Ну, или примут, но как неопознанный труп капитана, павшего в неравной схватке с деревом. Потом будут опознавать по зубам. Дима будет ходить на опознание, смотреть на останки и плакать.

— Прекрати нести чушь! — она сжимает руль ещё крепче.

— Нет, не чушь, а реальность нашей медицины, — продолжаю давить. — К тому же, там мой полис. Без него вообще насмехаться будут.

Она снова отворачивается к дороге, но я вижу, как напряглись её желваки. Мой довод, как ни странно, работает.

— Мы можем попросить Диму привезти, — цедит сквозь зубы.

— А ты с телефоном? — парирую. — Вот и я его оставил.

Она молчит. Попал в точку.

— Нога не выглядит так уж страшно. Просто вывих. Может, растяжение. Сейчас заедем, я заберу вещи, и поедем куда скажешь. Обещаю.

Кира издаёт тяжёлый, мученический вздох, в котором смирение перед бесполезностью спора с идиотом смешивается с твёрдым намерением всё-таки убить его, но немного позже.

— Ладно, — выдыхает. — Пять минут. Беру твои манатки, и мы едем. И если ты там начнёшь снова выпендриваться, я лично привяжу тебя и буду лечить подорожником, а потом посыплю солью для дезинфекции.

— Так точно, госпожа, — отвечаю, едва сдерживая торжествующую улыбку.

Машина резко тормозит у крыльца. Гравий взлетает из-под колёс. Дверь дома распахивается мгновенно, словно там сидели и ждали. На пороге стоят Дима и Сашка. Лицо у Димона каменное, но его цепкий взгляд выдаёт беспокойство. Сашка прижимает руки ко рту, глаза распахнулись на пол-лица.

— Гоша! Что случилось?!

Кира выскакивает из машины, хлопает дверью до металлического звона и подходит к Димону. Они переглядываются, и я понимаю, что сейчас происходит беззвучный обмен информацией, доступный только закадычным друзьям.

— Он нашёл твоего медведя, — бросает она. — Или медведь нашёл его. Результат налицо. Нога под вопросом. Нужно в больницу, но наш герой отказывается ехать без паспорта.

Она распахивает мою дверь и смотрит на меня, как смотрят на ребёнка, который только что съел все конфеты перед ужином.

— Давай, Поляков. Рассказывай, где твои сокровища.