Страница 5 из 26
Первый же шаг отзывается его коротким вскриком, и он начинает оседать, а его вес, обрушившийся на меня, прижимает нас друг к другу так плотно, что я категорически запрещаю себе об этом думать.
— Ладно, план «Б», — выдыхаю. — Будем изображать раненого солдата и отважную медсестру.
Закидываю его руку себе на шею, приседаю и почти взваливаю его на себя. Господи, да он весит как мой «Бегемот» в миниатюре.
— Раз-два, взяли! — командую сама себе. — Поскакали, капитан.
Мы ковыляем к машине. Каждый его шаг отдаётся стоном. Каждый мой сопровождается тихим ругательством. Он молчит. Только тяжело дышит мне прямо в ухо. Его выдохи скользят по моей шее, и кожу обдаёт жаром. От холодного вечернего воздуха, само собой. Исключительно от контраста температур. Точно не от того, как его крепкое тело прижимается ко мне при каждом хромом шаге.
— А ты… сильная, — хрипло выдыхает он прямо мне в висок.
— Заткнись, — огрызаюсь, но от его слов внутри расцветает тёплая вспышка. — Экономь кислород. И не умирай. Мне не хочется объяснять твоему напарнику, как ты сдох на моих руках.
— Постараюсь… не разочаровать, — он пытается улыбнуться, но выходит скорее гримаса боли.
— Вот и умничка.
Кое-как дотащив его до пассажирской двери, распахиваю её и пытаюсь его туда запихнуть. Процедура напоминает запихивание огромного неудобного шкафа в маленькую кладовку. Причём шкаф стонет, дёргается и всем видом показывает, что ему больно.
Обхватываю его за бёдра, пытаясь развернуть спиной к сиденью. Мои руки скользят по его джинсам, под которыми ощущаются очень крепкие ноги. Стоп, Кира! Он ранен! Но подлая часть сознания уже фиксирует каждую деталь: как мышцы напрягаются под моими ладонями, как он опирается на меня всем телом, как его грудь прижимается к моему плечу.
— Присаживайся медленно, — командую. — Аккуратно.
— Лучше бы ты… сказала всё это до того, как я полез на дерево, — хрипит, но пытается сесть.
Я подталкиваю его в последний момент, и он с глухим стоном вваливается на сиденье. Его здоровая нога остаётся снаружи, раненая болтается под странным углом. Осторожно придерживаю её, поднимаю и укладываю внутрь. Он вздрагивает и шипит, но терпит.
Закрыв дверь, стою, уперев руки в бока, и пытаюсь отдышаться. Пульс колотит по вискам, как отбойный молоток. Руки дрожат от перенапряжения.
Смотрю на его бледное лицо через стекло. И вся моя злость куда-то улетучивается, оставляя после себя только липкий, холодный, отвратительный страх. Гораздо хуже любого медведя.
Он мог умереть. Мог разбиться. Его мог сожрать этот проклятый мишка. И я бы прибежала и увидела…
Обхожу машину, открываю водительскую дверь и плюхаюсь на сиденье. Завожу мотор. Руки всё ещё трясутся на руле.
Гоша открывает глаза и смотрит на меня. Боль, смущение и незнакомая мне мягкость смешиваются в его взгляде.
— Спасибо, — шепчет он.
И тут меня прорывает.
— Спасибо? — взвиваюсь, разворачиваясь к нему всем телом. — Ты издеваешься? Ты попёрся в лес, надув губы, как пятнадцатилетний пацан, которому сказали, что он не умеет параллельно парковаться! Тебя чуть не сожрал медведь! Настоящий, мать его, медведь! Ты сломал себе всё, что можно сломать! Ты мог умереть! А я бы… я бы…
Голос срывается. Проклятье. Я не могу договорить. Потому что если договорю, то придётся признать, что за этой злостью прячется нечто, не имеющее ни малейшего отношения к раздражению на идиота.
Он смотрит на меня, и по его лицу вдруг разливается понимание.
— Ты испугалась за меня, — говорит тихо.
— Заткнись, — шиплю, отворачиваясь и вцепляясь в руль. — Просто заткнись. Я злюсь, потому что мне теперь тебя в больницу тащить. А ещё Диме объяснять, почему его напарник превратился в многострадального оленя Бемби.
— Бемби был оленёнок, а не лесоруб на дереве, — замечает он, и сквозь боль в голосе пробивается смех.
— Ну, капитан? — гаркаю, не глядя на него. — Довыпендривался? Береги конечности в следующий раз! Если он у тебя будет!
Резко переключаю передачу и разворачиваю «Бегемот» в сторону дачи. Машина подпрыгивает на кочке, Гоша стонет, но я продолжаю ехать, потому что если остановлюсь, то придётся посмотреть на него снова. И тогда он точно увидит то, что я отчаянно пытаюсь запихнуть куда-нибудь поглубже и заколотить крышку гвоздями.
Меня до чёртиков трясёт оттого, что я до сих пор помню каждый его выдох на своей шее и каждую секунду его тяжести на моих плечах. Чёрт бы побрал этого медведя, а его самого и подавно.