Капитан, береги конечности!

Глава 2

КИРА

Голова отключается и остаются только инстинкты, отточенные годами жизни в мегаполисе, где главная угроза обитает в грязном плаще в последнем вагоне метро. Но инстинкты, оказывается, универсальны. Замри, оцени, бей или беги.

Замираю на целую секунду, которая растягивается в вечность. Уши закладывает от этого рёва, он проходит сквозь землю, подошвы и кости.

Ноги сами срываются с места. Не к дому, где можно спрятаться и позвать на помощь. Нет. Туда, где стоит моё единственное настоящее оружие. Мой танк, моя крепость на колёсах, мой чёрный внедорожник, который я не зря зову «Бегемотом».

— Кира, стой! — кричит мне в спину Сашка, выскочив на крыльцо.

Её голос тонет в шуме крови, стучащей у меня в висках. Я уже дёргаю ручку двери. Пальцы, превратившиеся в непослушные сосиски, кое-как нащупывают в кармане куртки ключи. Брелок с черепом больно впивается в ладонь.

Плюхаюсь на водительское сиденье. Ключ в зажигание. Поворот.

«Бегемот» отзывается низким, довольным урчанием. Мой хороший, большой, железный мальчик, готовый к бою. Врубаю дальний свет. Два мощных луча пронзают сгущающиеся сумерки, выхватывая из темноты стену деревьев.

Нужна поддержка с воздуха. Артиллерия.

Рука сама тянется к магнитоле. Секунда, и салон взрывается гитарным риффом и до боли знакомым голосом Ромы Зверя. «Районы, кварталы, жилые массивы! Я ухожу, ухожу красиво!»

Да, детка. Именно так.

Не разбирая дороги, выкручиваю руль и давлю на газ. «Бегемот» вздрагивает и, как разъярённый носорог, несётся прямо на лес, перемалывая колёсами проклюнувшуюся траву и мелкий кустарник. Машину трясёт на кочках так, что зубы выбивают чечётку. В свете фар мелькают стволы деревьев, ветки скребут по бокам с отвратительным визгом, но мне плевать.

Я влетаю на лесную тропу, ориентируясь на рык, который слышала. Фары выхватывают из темноты картину, от которой у меня внутри всё леденеет.

Невысоко, на толстой раскидистой ветке старой сосны, как перезревший неуклюжий фрукт, сидит Гоша. Он отчаянно пытается подтянуться выше, но, видимо, некуда. А внизу, поднявшись на задние лапы и царапая когтями ствол, стоит медведь.

Господи. Он настоящий.

Не огромный бурый монстр из документалок, а скорее подросток-переросток. Лохматый, неуклюжий, но всё равно килограммов на сто пятьдесят дикой ярости. Он рычит, мотает башкой и явно не понимает, почему двуногая еда забралась так высоко.

«Я ухожу, ухожу красиво!» — надрывается из динамиков Зверь.

Кажется, песня становится девизом вечера.

Давлю на клаксон. Пронзительный, оглушительный гудок врывается в лесные сумерки. Медведь вздрагивает и оборачивается. Два слепящих глаза моего «Бегемота» бьют ему прямо в морду. Из машины орёт музыка. Железный монстр ревёт и несётся прямо на него.

Для молодой медвежьей психики перебор, видимо.

Зверь издаёт обиженный, почти поросячий визг, плюхается на все четыре лапы и, неуклюже переваливаясь, бросается наутёк в чащу. Ломится сквозь кусты с треском, который заглушает даже музыку.

Выключаю магнитолу и глушу мотор. В обрушившейся тишине слышно только, как тяжело дышит Гоша наверху и как у меня пульс отстукивает рэп-бит в запястьях.

Он всё ещё на ветке. Цепляется за неё, как будто она — его единственная любовь.

— Эй! Лесоруб! — кричу, открывая дверь. Голос подрагивает, но я стараюсь придать ему максимум сарказма. — Спектакль окончен! Можно на бис!

В ответ — тихий стон.

— Я… кажется… не могу.

И тут ветка под ним издаёт предательский треск. Вижу, как его пальцы соскальзывают. Секунда — и его большое тело с глухим стуком и треском веток рушится вниз. Он падает в кучу прошлогодних листьев и затихает.

Твою мать!

Выскакиваю из машины. Рука на автомате нащупывает под сиденьем мою верную подругу — старую, но надёжную алюминиевую биту. Не знаю, зачем она мне сейчас, но с ней спокойнее.

Подбегаю к нему. Он лежит на боку, скорчившись.

— Гоша! Эй! Ты живой?

Капитан приоткрывает глаза. Лицо белое, обескровленное, как у человека, который только что осознал свою смертность. Губы сжаты в тонкую нитку.

— Живой, — выдыхает он. — Но, кажется… не весь.

Опускаю взгляд. Его правая штанина на джинсах порвана у лодыжки, и нога лежит под совершенно неестественным углом. Из разодранного рукава толстовки на предплечье сочится кровь.

— Медведь? — спрашиваю, хотя сама понимаю, что от падения.

— Ветка, — морщится он. — Когда падал. Нога… хрустнула, как чипсы.

Господи. Он даже сейчас пытается шутить.

— Отлично, — выдыхаю. Злость, смешанная с адреналином и запоздалым страхом, затапливает меня. — Просто великолепно. Сходил за дровишками.

Рыжий пытается сесть, опираясь на локоть, и тут же шипит от боли.

— Дай руку, — командую, отбрасывая биту в сторону.

Он протягивает мне левую руку, и я вцепляюсь в неё, пытаясь потянуть, но он оказывается неподъёмным, будто бы все сто килограммов уязвлённой мужской гордости и свежих травм слились воедино.

— Давай, Тарзан, — пыхчу, упираясь ногами в землю. — Поднимай свой зад.

Кое-как мы ставим его в вертикальное положение. Он опирается на здоровую ногу, а всем весом наваливается на меня. Его рука обвивает мои плечи.

Я вдруг понимаю, насколько близко его лицо, почти касаясь моей шеи. Каждый горячий выдох обжигает кожу, и воздух вокруг наполняется запахом леса, хвои, пота и чем-то неуловимо мужским, от чего голова начинает кружиться. Рыжая борода, коснувшись моей щеки, оказывается на удивление мягкой, и эта неожиданная нежность застаёт меня врасплох.

На секунду в голове проносится совершенно неуместная мысль: она всем телом так ощущается?

Тут же мысленно даю себе пощёчину. Собралась, Данилова! Ты спасаешь утопающего, а не обнимаешься с ним под луной!

Обхватываю его за талию, и мои пальцы натыкаются на твёрдые мышцы пресса под толстовкой. Упругие, горячие, совершенно неуместно идеальные для текущей ситуации. Стоп.

— Можешь идти? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не выдал предательский пульс, участившийся вовсе не только от страха и усилий.

— Попробую, — цедит сквозь зубы.