Страница 7 из 26
— В… в сумке, — хриплю, показывая слабой рукой куда-то в сторону дома. Боль делает моё актёрское мастерство почти правдоподобным. — В комнате, на кровати оставил. Чёрный рюкзак.
Кира смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Прищуривается. Её глаза превращаются в узкие подозрительные щёлки. Потом она разворачивается и уходит в дом, и я слышу, как её тяжёлые ботинки стучат по деревянным ступенькам крыльца.
Сашка бросается ко мне, заглядывает в салон.
— Гош, ты как? Больно? Господи, что ты там делал?
— Выживал, — выдыхаю и пытаюсь улыбнуться.
Димон стоит рядом, скрестив руки на груди. Он молчит, но взгляд его красноречив. Мой напарник всё понимает. Абсолютно всё. И сейчас он смотрит на меня с выражением «Дурак, ты совсем?».
— Рюкзак на кровати? — наконец спрашивает тихо.
Молча глотаю воздух.
— Тот самый чёрный рюкзак, который ты даже не донёс до дома? — продолжает Дима, и в конце фразы прорывается опасная нотка веселья.
Внутри у меня всё проваливается в пятки.
Кира возвращается через пару минут. Но вместо того, чтобы идти к нам, молча обходит машину, распахивает заднюю дверь и заглядывает в салон. Там, на сиденье, в углу, скромно лежит мой рюкзак, который я даже не успел вытащить из машины.
Секунды растягиваются в вечность.
Она протягивает руку и одним резким движением расстёгивает молнию. Запускает руку внутрь, роется секунду, и извлекает на свет… мой паспорт. Затем её рука снова ныряет в рюкзак и появляется с моим телефоном и с кошельком.
Кира очень медленно поднимает на меня глаза.
В её взгляде нет ни злости, ни ярости, а застыло лишь абсолютно убийственное презрение, которое разит в тысячу раз сильнее любого крика.
Вижу краем глаза, как Сашка прикрывает лицо ладонью с выражением «Господи, какой же он дурак». Даже Димон едва заметно качает головой, а уголок его губ предательски ползёт вверх. Он пытается не улыбаться. Безуспешно.
Они всё поняли. Все, кроме неё, мгновенно поняли, что я устроил цирк не из мужской гордости и не из забывчивости, а из самой банальной и глупой причины на свете.
Кира подходит ко мне вплотную, заставляя Диму и Сашку замереть в предчувствии бури пятой категории, и протягивает руку, демонстрируя мои телефон, паспорт и кошелёк, которые держит двумя пальцами с таким брезгливым видом, будто это дохлая мышь.
— Вот этот паспорт? — спрашивает она слишком тихо. — Вот этот телефон? И этот кошелёк?
Молчу, пойманный с поличным, словно мелкий воришка в овощном ларьке, и моя отчаянная попытка изобразить самую обаятельную улыбку раненого идиота с треском проваливается.
— Значит, так, Поляков, — чеканит каждое слово, и натяжение между нами достигает точки кипения. — Давай я тебе объясню, как прошли последние полчаса моей жизни.
Она делает шаг ближе, и я инстинктивно пытаюсь отодвинуться, врезаясь спиной в сиденье.
— Я бросила шашлык. Шашлык, Поляков! Я мариновала его три дня! Три! Я добавляла туда специальный соус по рецепту моей бабушки!
С каждым словом её рык набирает громкость и мощь.
— Я чуть не угробила подвеску своего «Бегемота», пока неслась по твоим дебильным колдобинам! Я думала, что тебя сожрёт медведь! Что я привезу Диме твои останки в пакете! Я тащила на себе твою стокилограммовую тушу, рискуя заработать грыжу! У меня до сих пор спина болит!
Крик почти срывается с губ Киры, и до меня доходит, что я видел её злой, видел язвительной, но никогда ещё не видел её на грани настоящего отчаяния.
— И всё это, — она тычет в меня пальцем, и я понимаю, что если бы не сломанная нога, она бы сейчас меня придушила, — всё это ради того, чтобы ты, жалкий манипулятор, мог провести со мной лишние пять минут?!
Между нами можно жарить яичницу — настолько накалилось пространство.
— Ты не просто идиот, Поляков, — она делает ещё шаг, нависая надо мной. — Ты хоть понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю? Я тебе вторую ногу доломаю! Просто из принципа! Чтобы ты хотя бы не зря тут страдал! Чтобы точно было ради чего в больницу ехать!
Румянец заливает её скулы, глаза полыхают, и я понимаю, что никогда в жизни не видел ничего красивее этой женщины в момент, когда она хочет меня убить. Неправильно это, наверное. Признак какого-то психического отклонения. Но мне плевать.
— Кира, — начинаю, но она обрывает меня жестом.
— Молчать! Ты лишён права голоса! Ты лишён вообще всех прав! Ты...
И вот именно в тот момент, когда я уже приготовился принять мученическую смерть от рук самой красивой женщины на свете, небеса решают вмешаться.
Сначала на землю падает одна тяжёлая капля. Она шлёпается на капот машины со звуком пистолетного выстрела. Потом вторая, третья. И в следующую секунду на нас обрушивается стена воды. Настоящий библейский потоп. Небо раскалывается от оглушительного раската грома, и земля под колёсами вздрагивает.
— В дом! Быстро! — командует Дима, перекрывая шум ливня.
Они подхватывают меня под руки — Дима справа, Сашка слева — и почти бегом тащат к крыльцу. Кира остаётся стоять под дождём ещё секунду, и я вижу, как струи воды стекают по её лицу, смешиваясь то ли со слезами ярости, то ли просто с дождевой водой. Её волосы прилипают ко лбу, куртка намокает за секунды.
Но она не двигается. Стоит и смотрит мне вслед. Ярость, непонимание и ещё одна эмоция, которую я не могу разгадать, сменяют друг друга на её лице.
Меня практически вносят в дом. Мир качается и плывёт. Опускают на старый скрипучий диван, и я шиплю от боли.
И в тот самый момент, когда моё многострадальное тело проваливается в продавленные пружины, по всему дому гаснет свет. Полная темнота, в которой различаются только три вещи: шум ливня за окном, тяжёлое дыхание людей и хлопок входной двери.
Кира зашла внутрь.
— Короче, — раздаётся голос Димы из темноты, и я различаю в нём смесь усталости и веселья. — Свечи где-то должны быть. Саш, помнишь, в том шкафу?
— Ищу, — доносится ответ.
А я лежу на диване в темноте, с повреждённой ногой, в компании своего лучшего друга, его девушки и женщины, которая сейчас меня ненавидит всеми фибрами души. Где-то рядом, в пеленающей черноте, она стоит мокрая, злая и, возможно, всё ещё сжимает в руках мой паспорт как улику.
И я понимаю, осознаю всей своей промокшей, избитой, влюблённой душой, что живу лучший день своей жизни.