Страница 24 из 26
Гоша тащит сумку-холодильник, и я снова, в который раз, ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд от его предплечий. Год прошёл, а эффект тот же. Этот человек выгуливает свою мускулатуру как породистого пса, и я каждый раз спотыкаюсь засмотревшись.
— Госпожа моя засмотрелась, — мурлычет мне на ухо, проходя мимо.
— Госпожа твоя оценивает товар на предмет дальнейшей эксплуатации.
— Эксплуатируй, — выдыхает мне в шею, и по коже сразу рассыпается горячая щекотка. — Прямо сейчас?
— Поляков, тут люди.
— Люди заняты мангалом.
— Поляков!
— Всё-всё, молчу, душнила.
Он отходит, ухмыляясь, а я стою посреди кухни с пакетом помидоров и пытаюсь вспомнить, зачем я их вообще достала.
К вечеру мы все на улице. Дима у мангала, серьёзный, как у пульта управления АЭС. Сашка раскладывает на длинном дощатом столе закуски, и среди них почему-то соседствуют солёные огурцы её бабушки, фета, оливки и три вида хумуса. Полное смешение жанров, как и наша компания.
Поляков сидит на скамейке, вытянув длинные ноги, и щурится на закатное солнце. На нём светлая рубашка с закатанными рукавами, и весь его вид излучает такое умиротворение, что у меня сладко тянет под рёбрами.
Сажусь рядом. Он, не глядя, обнимает меня за плечи и притягивает к себе, и я утыкаюсь носом в его рубашку. Пахнет порошком, его одеколоном и тем самым уютом, которого я не знала много лет до встречи с ним.
— Помнишь, — тихо говорит, — как ты тут год назад на меня шипела про дрова?
— Это ты на меня шипел.
— Я шипел про дрова, а ты подкалывала, что я не справлюсь.
— Ты и не справился, Поляков. Ты слазил на дерево и сломал ногу.
— Зато получил тебя.
— Дорогая цена за фиолетовую прядь.
— Я бы и обе ноги отдал.
— И не жалко?
— Ни на грамм.
Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Закатное солнце играет в его рыжей бороде, и глаза такие синие, такие тёплые, что я готова сейчас же залезть в них и поселиться там навсегда.
— Поляков, — шепчу. — Хватит, а то я разревусь.
— Реви, моя валькирия, — улыбается. — Я тебя ради этого сюда и привёз.
В этот момент с подъездной дорожки раздаётся гудок. Гоша вздрагивает, и я ловлю на его лице совершенно странное, виноватое выражение, словно он пятиклассник, которого мама поймала за поеданием варенья из банки. Поднимаюсь с лавки, поворачиваюсь к воротам и понимаю, что у меня сейчас отвалится челюсть прямо в траву.
Из чёрного представительского автомобиля выходит генерал Поляков. В летнем светлом костюме, в белой рубашке без галстука, и без того высокий, он выглядит как памятник самому себе в полный рост. А следом, опираясь на его руку, выбирается Инна Павловна.
Только не та Инна Павловна, которую я помню. Эта одета в светлое платье, на ногах балетки (балетки, господи!), волосы собраны в простой узел. Лицо без косметического арсенала. И в руках у неё кастрюля.
Кастрюля! Дочь обеспеченной семьи и ходячая ледяная скульптура держит кастрюлю, как нормальный человек.
— Ты её пригласил? — шиплю Гоше сквозь зубы, не отрывая взгляда от парадного шествия.
— Она сама захотела, — шепчет в ответ. — Поверь, я охренел не меньше твоего.
— Поляков, я тебя ночью придушу. Тихо, во сне. Никто не заметит.
— Договорились, душнила.
Генерал шагает первым, и его серые глаза цепко проходятся по периметру, отмечая мангал, костёр, биту, прислонённую к крыльцу, и нас всех. Он коротко приветствует Диму, тот отвечает тем же, и между ними проскакивает безмолвная мужская солидарность уровня «всё под контролем».
— Кира, — басит генерал, останавливаясь передо мной. — Здравствуй, девочка.
— Здравствуйте, Анатолий Сергеевич.
— Извини за вторжение. Идея исходила от Инны, — косится на жену, и я ловлю на его лице тень нежности.
Инна Павловна делает шаг вперёд. Прижимает к груди свою кастрюлю, как щит, и смотрит на меня. И в этом взгляде я вижу растерянность взрослой женщины, которая делает по велению сердца то, к чему привыкла подбираться исключительно через расчёт и соображения престижа.
— Кира, — произносит дрожа. — Я… я приготовила голубцы о бабушкиному рецепту. Георгий говорил, ты любишь.
Моргаю несколько раз подряд, словно надеясь, что картинка перед глазами сменится на более правдоподобную, но реальность упорно не меняется: Инна Павловна собственноручно привезла мне на дачу кастрюлю голубцов.
— Заходите, — говорю наконец. — Стол накрыт.
Она торопливо семенит к столу, ставя кастрюлю в центр, как трофей. Генерал бросает на меня долгий взгляд и говорит:
— Полгода ходит к психотерапевту. Саша порекомендовала, кстати. Хороший человек.
— Передавайте поклон, — шепчу.
— Передам.
Он уходит к Диме, и они тут же о чём-то заговаривают, мужским баском, рублеными фразами. Сашка летит ко мне на крыльях восторга, хватает за локоть и шипит в ухо:
— Это что вообще было? Голубцы? У неё голубцы?
— Сашка, — поворачиваюсь к ней с ошалевшим лицом. — Меня сейчас удар хватит.
— Тебя ничего не берёт, ты у нас железобетонная, и я тебя за это, кстати, люблю.
— И я тебя, дурища.
Мы обнимаемся, и через её плечо я ловлю взглядом, как Гоша подходит к матери, как та опускает глаза и говорит ему что-то тихо, а он осторожно, словно к раненой птице, кладёт ладонь ей на плечо. Моему рыжему капитану эта женщина действительно дорога, и она старается, пусть нескладно и неловко, но искренне.
Ужин превращается в нечто сюрреалистичное. Инна Павловна сидит между мной и Сашкой, осторожно подкладывает в наши тарелки голубцы и нервно следит, чтобы мы их попробовали. Голубцы, к слову, божественные. Я ем и понимаю, что эта женщина, видимо, спрятала всю свою любовь именно в капустные листы, и теперь по чуть-чуть выпускает её наружу.
Генерал негромко рассказывает Диме историю, в которой фигурируют его молодые годы, какой-то «опер Витька», и заканчивается всё фразой «и тогда я понял, что женщины и логика — параллельные прямые». Инна Павловна, не отрываясь от тарелки, тихо роняет:
— А ты, Толя, кривая. Ты их пересекаешь регулярно.
Дима давится компотом. Я фыркаю в салат. Поляков хохочет в голос, и я наблюдаю редчайшее зрелище: по суровому лицу генерала расплывается медленная, тёплая, человеческая улыбка.
— Уела, мать. Уела.