Страница 25 из 26
Когда солнце уже валится за верхушки сосен и тени становятся длинными, синеватыми, Поляков встаёт из-за стола.
— Кира. Пройдёмся?
— Поляков, я сейчас лопну. Я съела четыре голубца.
— Медицинское показание к прогулке.
— Ты невыносим.
— Знаю.
Беру его протянутую руку. Сашка как-то слишком многозначительно толкает Диму локтем в бок. Инна Павловна почему-то прикладывает салфетку к глазам. Генерал смотрит в небо с выражением «я к этому отношения не имею, я тут случайно».
И тут до меня доходит. О, чёрт.
— Поляков, — шиплю, когда мы отходим от стола на десять шагов. — Это заговор?
— Замолчи и иди.
— Поляков, я тебя сейчас стукну.
— У тебя нет с собой биты.
— Я сейчас специально за ней вернусь, Поляков.
Он смеётся и тянет меня за руку в сторону леса. По той самой тропе, по которой год назад мы ехали с его сломанной ногой и моим раздолбанным сердцем. Только сейчас всё другое. Сосны те же, мох тот же, даже коряга та же лежит вдоль дороги, но мы — другие.
Доходим до маленькой поляны, той самой, где стоит проклятущая сосна, и стволы вокруг подсвечены закатом так, что всё кажется золотым и тёплым, словно декорация из доброй сказки.
Гоша останавливается, разворачивает меня к себе и берёт обе мои руки в свои.
— Поляков, — пытаюсь выровнять собственную интонацию. — Если ты сейчас сделаешь то, о чём я думаю…
— Я делаю.
— Поляков, у меня, наверное, лицо в укропе.
— У тебя самое красивое лицо в укропе на свете.
— Поляков, у меня тушь потечёт.
— Ты мне нравишься без косметики.
— Поляков!
Он опускается на одно колено прямо в траву, в землю, в прошлогоднюю хвою, и достаёт из кармана рубашки маленькую тёмно-синюю коробочку, которую тут же открывает.
Внутри лежит тонкое, изящное кольцо с одним небольшим бриллиантом, рядом с которым притаилась крошечная фиолетовая шпинель цвета моей фирменной пряди.
Грудь стягивает невидимым обручем, и я напрочь забываю, как моргать.
— Кира Д-данилова, — Гоша запинается на моей фамилии, руки трясутся, и я никогда в жизни не видела его таким серьёзным и таким испуганным одновременно. — Я прекрасно понимаю, что подарком судьбы меня назвать сложно: громкий, занимаю слишком много места в любом помещении, пою так, что соседская собака начинает выть от солидарности, и периодически забываю опускать крышку унитаза, за что мне нет прощения. Работаю капитаном полиции с графиком, который иногда напоминает русскую рулетку. Идеальным меня назвать язык не повернётся ни у одного честного человека, зато я твой целиком и полностью, на всю жизнь, без срока годности и без гарантийного талона в придачу. Выходи за меня.
Открываю рот, тут же закрываю и снова открываю, словно выброшенная на берег рыба, потому что все чувства, копившиеся целый год, ломятся наружу одновременно и категорически отказываются умещаться в одно-единственное слово.
И в этот самый, выбранный с филигранной точностью самой судьбой момент...
Из кустов на другой стороне поляны доносится знакомый до судорог в коленях звук: хруст веток, тяжёлое сопение, а следом из зарослей черники высовывается чёрный мокрый нос, любопытно подрагивающий в воздухе.
— Поляков, — шепчу, не двигаясь и не сводя глаз с куста. — Поляков, у нас гости.
— Что? — он, всё ещё стоящий на одном колене, медленно поворачивает голову.
Из кустов на поляну выходит Стёпа. Не сильно изменился за год, разве что подрос и заматерел. Стоит на четырёх лапах, смотрит на нас с откровенным интересом, как зритель в первом ряду театра.
— Поляков, — выдыхаю еле слышно. — Не двигайся.
— Я и не двигаюсь, я сижу на колене.
— Сиди молча.
— Кира.
— Что.
— Ты не ответила.
— Поляков, тут МЕДВЕДЬ.
— Тут предложение руки и сердца. Медведь в гостях.
Стёпа, заслышав наши голоса, склоняет лохматую башку набок и принюхивается, явно учуяв голубцы. Делает один неуверенный шаг вперёд и тут же замирает, переводя взгляд с Полякова на меня, а потом на коробочку.
И тут до меня наконец доходит, что этот медведь, сосна и эта поляна складываются в единый символ нашего начала, а сам он сейчас явился-не запылился, потому что ждать, видимо, было уже больше нельзя.
— Да, — говорю громче, чем нужно. — Поляков, да! Я согласна! Только встань с колена и медленно — слышишь, медленно! — отступай к тропинке!
Гоша расплывается в улыбке, которая шире его рыжей бороды. Поднимается. Надевает мне кольцо на палец дрожащими пальцами и целует костяшки.
— Я люблю тебя.
— Я тебя тоже. ПОЛЯКОВ, МЕДВЕДЬ!
Стёпа, видимо, оскорблённый таким невниманием к собственной персоне, делает ещё один шаг и издаёт короткий, обиженный звук. Не угрожающий. Скорее, недоумённый. Примерно «эй, я тут вообще-то, могли бы и угостить».
И в этот момент по тропинке к поляне подкатывает чёрный внедорожник. Дима каким-то шестым чувством почуял неладное. Из машины раздаётся гудок, потом ещё один и ещё. Стёпа дёргается, оборачивается на звук, фыркает обиженно и не спеша, вальяжно, как местный авторитет, разворачивается и уходит обратно в кусты.
Дима выходит из машины с Сашкиной битой. Уважуха!
— Все живы? — спрашивает спокойно, как будто интересуется, не нужно ли подбросить нас до метро.
— Все, — выдыхаю. — Только что обручились.
Дима переводит взгляд с моего кольца на Гошу, потом снова на меня, и из него вырывается короткое, едва слышное, но абсолютно человеческое:
— Поздравляю.
И тут на поляну вылетают остальные. Сашка с воплем «ну что? НУ ЧТО?», Инна Павловна, придерживающая подол платья, генерал с фонариком наперевес. Он нас до ночи собирался искать? Все смотрят на меня и мою левую руку.
Молча поднимаю её и показываю кольцо.
Сашкин визг, наверное, слышит вся Подмосковная область. Она бросается на меня, я бросаюсь на неё, мы скачем по поляне, как две идиотки. Инна Павловна плачет, прикрывая рот ладонью. Генерал хлопает Гошу по плечу так, что мой свежеиспечённый жених едва не падает обратно на одно колено.
— Молодец, сын. Не подвёл.
— Старался, отец.
— Кольцо красивое.
— Год выбирал.
— Год?
— Год.