Капитан, береги конечности!

Глава 11

ГОША

День снятия гипса. Словосочетание, которое должно звучать как государственный праздник или начало летних каникул. Но внутри у меня не радостные фанфары, а тревожный вой пожарной сирены. Кира уехала на работу, а я — снимать гипс.

В травмпункте пахнет тем же, чем и в прошлый раз: спиртом и лёгким тленом несбывшихся надежд. Только сегодня к этому подмешивается нотка моего личного мандража.

Я сижу на кушетке. Моя нога, закованная в белый саркофаг, покоится на специальной подставке, словно бесценный экспонат. А я сам напоминаю жулика, который пытается вернуть в музей подделку. Последние недели этот гипс служил моим пропуском в Кирин мир, моим алиби и единственной причиной остаться. А что теперь? Что, если без этой гипсовой скорлупы я снова стану для неё просто… Поляковым? Большим, нелепым, рыжим парнем, которого угораздило влюбиться не по чину. Вдоль позвоночника ползёт змея сомнения.

Может, она просто пожалела меня? Или — и от этой мысли всё внутри скручивается в узел — она просто не смогла отказать калеке?

Я смотрел в потолок сегодня ночью, пока она спала, уткнувшись носом в моё плечо, и перебирал возможные сценарии. Самый страшный из них: я возвращаюсь из больницы, она смотрит на мои две здоровые ноги, вежливо улыбается и говорит: «Ну что ж, Поляков, спасибо за компанию, но шоу окончено, всем спасибо, все свободны». И я соберу свои вещи: три футболки, зубную щётку и разбитое сердце. И уйду в закат. Вернее, доковыляю до остановки и уеду на автобусе. Потому что героическое уползание в закат совершенно точно не моя дисциплина. Просто вернусь в свою пустую квартиру, где пахнет пылью и одиночеством, и буду смотреть в стену, вспоминая, как она смеялась над моей гипсовой ногой-социопатом.

Входит врач, похожий на уставшего от жизни мясника в белом халате. В руках у него адская машина, нечто среднее между болгаркой и пылесосом.

— Ну что, герой, освобождаться будем? — басит он, и его взгляд не сулит ничего хорошего. — Ногу не дергай. А то будет две.

Он подносит жужжащий диск к гипсу. Раздаётся визг, в воздух летят белая пыль и мои последние остатки уверенности. Закрываю глаза и вспоминаю Киру. Её смех, когда я на одной ноге допрыгивал до кухни. Сосредоточенную складку между бровей, когда она меняла мне повязку. Её губы, шепчущие моё имя в темноте спальни. И её утренний взгляд, скользнувший мимо, когда она бросила «Удачи с гипсом» и выскользнула за дверь. Слишком быстро. Будто уже репетировала прощание.

— Всё, — говорит «мясник», откладывая инструмент.

Открываю глаза. Гипс расколот на две половинки, как скорлупа от гигантского фисташкового ореха. А под ним… моя нога. Бледная, тощая, покрытая редкой рыжей порослью, она выглядит так, будто принадлежит кому-то другому. Какому-то хилому дистрофику, а вовсе не сержанту полиции Полякову. Зато отличный аргумент в свою пользу. «Посмотри, Кира, у меня одна нога теперь как макаронина. Я снова нуждаюсь в уходе. Минимум месяц. А лучше два».

— Расхаживай потихоньку, — командует врач. — Месяц без марафонов и прыжков с парашютом.

Осторожно ступаю на пол, и нога, пускай слабенько, неуверенно, с легкой дрожью, но все же держит. Делаю шаг, за ним второй со странным чувством, будто заново учусь ходить. Мой путь лежит к выходу, и каждый шаг гулким эхом отзывается в голове: конец, свободен.

Только эта свобода больше походит на выписку с волчьим билетом, ведь свобода без адреса возврата мало чем отличается от банального выселения. А значит, у меня больше нет ни единого предлога оставаться у Киры. Здоровый тридцатидвухлетний мужик, капитан полиции, живущий у девушки, потому что «нога болит», звучит не просто как афера, а как завязка для очень паршивого ситкома.

Выхожу из травмпункта. Моя новообретённая свобода кажется непривычной и пугающей, как первая зарплата. Куда её тратить? И главное, с кем?

На углу, обойдя стороной банальные розы и гвоздики, я покупаю целую охапку ярко-синих ирисов, которые так напоминают мне цвет Кириных прядей, и ловлю на себе тёплый, почти материнский взгляд продавщицы.

— На свидание, сынок?

— Хуже, — бормочу. — Сдаваться в плен.

Иду к её дому. Что я скажу? «Привет, я теперь полностью функционален, можно мне остаться?» Или: «У меня есть справка, что я больше не инвалид, но я могу притворяться дальше, если хочешь»? Или просто молча поставлю цветы в вазу и начну собирать вещи, давая ей возможность не объяснять?

Потому что я действительно не знаю, что она чувствует. Кира — мастер обороны.

У самого подъезда приходится остановиться и набрать в грудь побольше воздуха, потому что ноги вдруг начинают мелко дрожать, и дело совсем не в недавно снятом гипсе. Лифт ползет на нужный этаж, и вот я стою перед знакомой до боли дверью, обитой старым дерматином и укрепленной тремя замками. В кармане приятно тяжелят ключи, которые она утром так и не забрала. Хороший знак? Или она просто о них забыла? А может, ждёт, что я сам их верну, как всякий порядочный человек?

Дверь распахивается прежде, чем я успеваю коснуться замка, и на пороге возникает Кира, скрестив руки на груди. На ней простая серая футболка и джинсы, но у меня от одного её вида разом перехватывает дыхание, а все заранее заготовленные слова вылетают из головы. Мысль о том, что она дома, рождает отчаянную надежду, что она ждала, хотя разум тут же подсказывает более вероятный вариант: она просто услышала мои шаги и вышла навстречу, чтобы окончательно расставить все точки.

Её взгляд скользит вниз, останавливается на моих ногах, потом возвращается к лицу. Мне не надо читать её мимику, я ощущаю всей кожей: она тоже не знает, что будет дальше.

Молча протягиваю ей цветы. Она берёт их, и её пальцы на мгновение задевают мои. Где-то на центральной нервной станции коротит проводку. Я пытаюсь прочитать её лицо, но оно напоминает закрытую книгу на незнакомом языке.

— Ирисы, — выдыхает она. — Мои любимые.