Страница 18 из 26
— Здесь мой дом, — говорю тихо. — И здесь я решаю, кто и какого круга. Если вам не нравится обстановка, дверь вон там, — указываю подбородком на выход. — А если вы ещё раз повысите голос на меня или на Гошу в моих стенах, я помогу вам найти выход быстрее с использованием подручных средств. У меня хороший замах.
Генерал долго и изучающе смотрит на меня. Выдерживаю этот молчаливый поединок глаза в глаза, не моргая и не отступая, потому что на своей территории я не отступаю.
— Поехали, Анатолий, — вдруг отрывисто бросает «Инна Павловна», натягивая на лицо маску ледяного презрения, достойную королевы Эльзы. — Здесь всё ясно. Он ослеп, но пелена спадёт. И тогда будет поздно.
Они разворачиваются синхронно, словно на военном параде. Генерал проходит мимо меня к выходу и на долю секунды задерживается. Его жена уже в прихожей, копается в своей сумке. Он наклоняется ко мне совсем чуть-чуть и басом, который слышу только я, выдыхает:
— Хорошо держишь удар, девочка, — и незаметно, пока жена не видит, показывает мне большой палец вверх.
Стоит мне растерянно моргнуть, как он уже выпрямляется с непроницаемым выражением лица, а следом хлопает входная дверь, оставив нас с Гошей наедине в давящей тишине.
Я стою посреди комнаты, и руки дрожат. Адреналин, бушевавший в крови последние десять минут, схлынул, оставляя после себя горечь и унижение. Липкое, мерзкое чувство недостаточности.
— Кира… — начинает Гоша.
— Заткнись, — обрываю. — Просто заткнись, Поляков.
Поворачиваюсь к нему, и вся обида, которую я так старательно сдерживала перед его родителями, прорывается наружу.
— Что это было?! Что, чёрт возьми, это сейчас было?! Ты притащил в мой дом своих аристократов, чтобы они указали мне моё место? Чтобы объяснили, что я «неподходящая партия»? Что я, видите ли, из неправильного круга?
Голос срывается, но я продолжаю.
— Я вообще тебя к себе не звала! Я строила эти стены, чтобы ни одна сволочь больше не смогла причинить мне боль! А ты влез сюда на своём троянском коне с гипсом и притащил за собой целую армию! Я не хочу быть причиной твоего разлада с семьёй! Не хочу быть «девицей с фиолетовыми волосами», из-за которой ты пошёл против родителей!
Задыхаюсь, вытирая глаза тыльной стороной ладони.
— Уходи, Поляков. Собирай свои вещи и уходи к маме с папой в свою загородную палату с массажистом.
Гоша молча смотрит на меня. Потом, кряхтя, начинает подниматься с дивана.
Процедура напоминает запуск космического корабля. Сначала он придвигает один костыль. Потом второй (и чуть не роняет мою любимую напольную вазу). Опирается здоровой ногой. Гипсовая торчит в сторону, как сломанная антенна. Он пытается сделать шаг, его нога цепляется за угол журнального столика. Ругается сквозь зубы и делает ещё одну попытку. Почти падает, хватается за спинку дивана и издаёт звук, напоминающий раненого моржа, выбирающегося на льдину.
— Поляков, ты чего творишь? Сядь, ты ж себе…
— Нет, — бросает сквозь сжатые зубы.
Наконец доковыляв, он останавливается прямо передо мной, огромный, раненый, нелепый с этой белой колонной гипса и диким взглядом. Смотрит на меня сверху вниз.
— Моя семья — не они, — говорит тихо. — Именно поэтому я свалил от них как только мне стукнуло восемнадцать, и не общался уже пару лет. Моя семья — те, кому я доверяю. Тот, кто не предаст. Тот, кто будет сидеть со мной в ледяной избе и не даст замёрзнуть. И я сам выбираю свою семью.
Протягивает руку и осторожно, будто боится, что я разобьюсь, убирает прядь волос с моего лица. Кончики пальцев задевают мою щёку, и я вздрагиваю.
— И я выбрал тебя.
Плотина прорывается. Слёзы, которые я сдерживала, кажется, всю свою чёртову жизнь, хлынули потоком. Закрываю лицо руками, потому что не в силах вынести его взгляда — невозможной, невыносимой нежности, от которой больнее, чем от любого оскорбления.
— Я… я не могу, — шепчу сквозь рыдания. — Я не умею доверять.
— Почему?
— Боюсь, что любой, кто подойдёт ближе, увидит, что я — «слишком». И сбежит.
Гоша притягивает меня к себе. Осторожно, но крепко. Прижимает к своей широкой груди, и я утыкаюсь носом в его мягкую футболку, которая пахнет им, стиральным порошком и моим домом. Его большая тёплая ладонь гладит меня по голове, запутываясь в волосах.
— Глупая, — шепчет мне в макушку, и от тепла в этом слове у меня подкашиваются колени. — Я влюбился в тебя именно потому, что ты — «слишком». Слишком смелая, слишком дерзкая, слишком живая. Ты как лесной пожар. Невозможно не заметить. Мне не нужна тихая и удобная. Мне нужна ты.
Его руки соскальзывают с моих волос на лицо, и он мягко отстраняет меня от своей груди, заставляя посмотреть в его потемневшие, серьёзные глаза, в которых не осталось и капли привычной иронии. Большими тёплыми пальцами он бережно стирает с моих щёк солёные дорожки.
— Ты не «слишком». Ты — в самый раз.
Его поцелуй обрушивается нежностью, словно Гоша боится меня сломать, и его тёплые губы настойчиво исследуют мои, успокаивая, но как только я робко отвечаю, хватка его губ мгновенно становится глубже и требовательнее. Упираюсь ладонями ему в грудь, отстраняясь на один прерывистый вдох, и мы оба тяжело дышим, замирая в сантиметре друг от друга.
— Поляков, это… не так просто, — шепчу, заглядывая ему в глаза. — Одним поцелуем ты не сотрёшь мою паранойю и недоверие. Не так всё работает.
Он смотрит на меня серьёзно, и его рука на моей талии сжимается крепче.
— А я и не собирался, — отвечает низким голосом. — Я собирался целовать тебя, пока ты не разучишься считать, и не поймёшь, что я никуда не сбегу. Сколько времени потребуется — столько и буду.
Его слова срывают последний внутренний засов с петель, и, посылая к черту его родителей, свое прошлое и все выстроенные с таким трудом бастионы, цепляюсь за его плечи и снова впиваюсь в губы, отвечая яростно, голодно, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю тоску по близости и отчаянное желание наконец быть принятой.
Гоша хрипло стонет прямо в мой приоткрытый рот, и его язык тут же проникает глубже, требовательно и по-хозяйски, пока пальцы зарываются в мои волосы, властно притягивая меня вплотную, не оставляя ни малейшего зазора между нашими телами.