Страница 7 из 68
Я попытался пошевелить пальцами второй руки — той, что так и оставалась в перчатке с самого начала. Получилось не сразу: новые суставы слушались по-другому, будто кто-то поменял местами все рычаги управления в знакомой машине.
ЧАС ЧЕТВЕРТЫЙ. ВКУС ЧУЖОГО МИРА
К четвёртому часу боль, как ни странно, начала меняться характером — не ослабевать, нет, но становиться более… избирательной, что ли. Она будто перестала быть фоном для всего тела и сосредоточилась в конкретных, неожиданных местах: в кончиках пальцев, на языке, в основании черепа.
Язык вдруг показался чужим, будто кто-то заменил его на образец из другого, более сложного организма. Я невольно облизнул губы — и ощутил вкус собственного пота с резкой, незнакомой ноткой, будто в организме внезапно прорезался новый набор рецепторов, способных различать химический состав окружающего воздуха.
— Так, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку привычным способом, хотя голос звучал хрипло и совсем не похоже на мой собственный. — Если меня теперь от рождения тянет лизать камни этой планеты, я буду очень, очень разочарован в себе как в личности.
Дисплей бесстрастно сообщил: «СИСТЕМА: Формирование хемосенсорного аппарата — 52%. Возможность определения химического состава веществ при непосредственном контакте. Рекомендация: избегать употребления неизвестных веществ до завершения адаптации».
— Какая своевременная рекомендация, — буркнул я. — Можно подумать, у меня тут целый шведский стол неизвестных веществ под рукой, а не один потрёпанный медбокс и собственное скрюченное тело.
Измененные клетки с безумной силой захватывали мое тело, меняя и трансформируя его в адаптированный организм. Кости выворачивало, словно через мясорубку. А кожу сдирало, будто я решил сделать экстремальный пилинг наждачной бумагой высшей зернистости.
Где-то в основании черепа разгорелась новая, особенно мерзкая разновидность боли — тупая, давящая, будто кто-то методично вкручивал в затылок раскалённый штопор. Я предположил, что это, видимо, формируется тот самый дополнительный нейронный кластер, отвечающий за обработку всех новых сенсорных данных, которыми меня вот-вот завалит с головой. Звучало логично. Легче от этого не становилось ни на грамм.
На какое-то время сознание поплыло, теряя чёткие границы между настоящим и памятью. Перед глазами, как в дешёвом голопроекторе с разболтанной настройкой, мелькали обрывки: кабинет вербовщика, запах его кофе, масляная улыбка над контрактом, потом — почему-то — лицо матери, которое я уже почти забыл, потом снова темнота медбокса, снова боль, снова тот самый равнодушный взгляд где-то внутри черепа.
**«Это просто перегрузка, — сказал я себе как можно более убедительным тоном. — Мозг пытается заполнить пустые промежутки между приступами боли хоть чем-то. Ничего сверхъестественного. Ничего такого.»
Я не очень-то себе поверил, но альтернативы не было.
Где-то посреди этой мешанины образов мелькнуло и нечто полезное — будто организм, перестраивая себя, заодно решил выдать мне краткую справку о новом доме. Перед внутренним взором на секунду развернулась схема, до странности похожая на голографическую таблицу, какие показывал браслет при посадке: сера, силикаты, следовые количества металлов в атмосфере, кислотность грунта где-то в районе свежевыжатого лимонного сока, только куда злее. Организм явно осваивал данные не хуже бортового компьютера — просто делал это куда болезненнее и без всякого уважения к моему душевному равновесию.
— Если из меня в итоге выйдет ходячая химическая лаборатория, — пробормотал я, — я требую профсоюз и надбавку за вредность. У меня теперь, считай, два места работы: бывший рейнджер и подопытный образец в одном лице.
ЧАС ПЯТЫЙ. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ
Сквозь боль я заметил, как мои показатели на дисплее медицинского бокса начали стабилизироваться. Система считывала данные планеты и адаптировала мой организм под местные условия с холодной механической эффективностью.
Последний час оказался, как ни странно, самым тихим. Будто организм, перемолов себя заново четыре раза подряд, наконец выдохся и решил просто доделать оставшееся без лишней драмы — деловито, методично, как уставший рабочий доделывает смену перед заслуженным отдыхом.
Я воспользовался этой неожиданной передышкой, чтобы хотя бы мысленно подвести какие-то итоги. Кожа — синяя, чешуйчатая, цепкая к поверхностям. Глаза — золотые, видящие то, что человеческому зрению попросту недоступно. Когти вместо ногтей. Лёгкие, перестроенные под местную химию. Слух, ловящий гул планеты, будто это не геологический процесс, а чьё-то дыхание. Негусто для пяти часов работы, усмехнулся я про себя, и тут же сам себя одёрнул — негусто, ну конечно. Можно подумать, человеческое тело каждый день перестраивают с нуля под чужую гравитацию, атмосферу и спектр света, и это считается мелочью.
«Ладно, — подумал я, стараясь вложить в эту мысль побольше уверенности, чем реально ощущал. — Главное, что я всё ещё я. Пускай синий, пускай чешуйчатый, но я — это всё ещё я, а не какая-то безмозглая зверюга, реагирующая на одни инстинкты. Хотя кто бы мне сейчас поверил, посмотрев со стороны.»
— Ну наконец-то, — пробормотал я, чувствуя, как боль медленно отступает, оставляя после себя не облегчение, а скорее глухую, вязкую усталость, въевшуюся в каждую клетку нового тела. — А то я уже начал придумывать себе эпитафию. «Здесь покоится колонист, который слишком буквально воспринял слово "адаптация"».
Дисплей мигнул в последний раз: «СИСТЕМА: Реструктуризация завершена на 94%. Финальная калибровка — 6 минут. Спасибо за терпение».
— Спасибо за терпение, — повторил я, и не удержался от короткого, надтреснутого смешка. — Можно подумать, у меня был выбор хоть в чём-то за последние пять часов.
Я посмотрел на таймер отсчета. В аду боли мне требовалось прожить еще 5 часов, пока окончательно тело не станет адаптивным к моему новому дому. И всё это время сознание будет ясным — медбокс не позволял отключиться, чтобы мозг правильно обработал все нейронные изменения. Пять часов чистого, незамутненного страдания — и вот они, кажется, почти позади.