Страница 6 из 68
Если первый час был честной, грубой работой кузнеца — переломать и перековать, то второй взялся за дело куда более изощрённо. Боль переместилась глубже, в грудь, и сделалась вязкой, тягучей, будто кто-то залил мне в лёгкие расплавленный свинец и теперь медленно поворачивал его, не давая застыть.
— Хочешь приятную новость? — прохрипел я в потолок медбокса, обращаясь то ли к системе, то ли к самому себе. — Я всегда мечтал заняться дыхательной гимнастикой. Вот, пожалуйста, бесплатный интенсив. Жаль только, инструктор откровенно садист.
Дисплей отозвался невозмутимо: «СИСТЕМА: Замена альвеолярной структуры — 18%. Формирование вторичной системы фильтрации газов. Допустимы временные нарушения сердечного ритма».
— Временные нарушения сердечного ритма, — повторил я, цепляясь за каждое слово, как утопающий за соломинку синтаксиса. — Звучит так, будто речь о неполадках в старом холодильнике, а не о моём собственном сердце, которое прямо сейчас выделывает что-то странное у меня в груди.
И правда — сердце колотилось то рывками, слишком быстро, то вдруг замирало на долю секунды, будто примеряясь к новому ритму, прежде чем решиться на него окончательно. Кровь в венах ощущалась гуще, горячее, с металлическим привкусом где-то на задворках сознания — хотя откуда взяться вкусу у крови, текущей внутри, а не во рту, я объяснить не мог. Возможно, новый организм решил, что вкусовые рецепторы теперь распределены не только по языку.
Я попытался дышать ровнее, считая удары: вдох на четыре, выдох на четыре — старый армейский трюк для подавления паники под огнём. Трюк работал плохо. Лёгкие будто принадлежали уже не совсем мне, а кому-то другому, кто только-только учился ими пользоваться и пока делал это неуклюже, рывками, как подросток, впервые севший за руль.
На периферии зрения, там, где должна быть просто белёсая обшивка медбокса, на мгновение проступили тонкие, светящиеся прожилки — будто кто-то нарисовал светящимися чернилами карту кровеносной системы прямо поверх потолка. Я моргнул. Прожилки исчезли. Список вещей, которые мне сегодня показались, неумолимо пополнялся.
— Проклятые биохимики, — повторил я уже тише, без прежнего запала, просто чтобы услышать собственный голос среди этого хаоса. — Хоть бы музыку какую включили, для атмосферы. «Лучшие хиты для трансформации в чудовище», том первый.
Где-то между ударами нового, ещё не до конца своего сердца, на меня снова накатило воспоминание — на этот раз не моё, личное, а свежее, едва успевшее случиться. Радар. Семь точек. Потом пять. Потом четыре. Я попытался вспомнить лица — хоть одно, хоть силуэт, — но не смог: слишком быстро всё случилось, слишком плотно сжалось время между стартом и катастрофой. Остался только холодный факт: где-то на этой же раскалённой скале, возможно, в паре километров от меня, может быть, прямо сейчас лежат тела людей, которые так и не успели узнать, превратятся они в чешуйчатых уродцев вроде меня или просто сгорят без следа.
«А ты, значит, выкарабкался, — подумал я с горечью, которая удивила меня самого своей внезапностью. — Поздравляю, баран. Дыши теперь за всех пятерых.»
**Я тряхнул головой, насколько позволяли фиксаторы медбокса, отгоняя эту мысль — не потому что она была неважной, а потому что прямо сейчас, посреди собственной трансформации, думать о чужих смертях означало впустить в себя ещё одну боль, с которой я попросту не был готов справляться одновременно с физической. Будет время погоревать потом. Если будет это самое «потом».
ЧАС ТРЕТИЙ. ГЛАЗА
Третий час начался с того, что мир вокруг меня стал слишком ярким — не в смысле освещения, а в смысле детализации. Я вдруг увидел трещину в потолке медбокса такой ширины, что прежде её попросту не существовало для моего зрения. Увидел пылинку, медленно плывущую в воздухе в полуметре от лица, и мог различить, как свет преломляется на её гранях.
— Так, — пробормотал я, — это либо новые глаза, либо у меня начались крайне детальные галлюцинации перед смертью. Ставлю на первое, потому что вариант со смертью как-то совсем не вдохновляет на оптимизм.
Глаза горели — не метафорически, а вполне буквально, будто кто-то насыпал в них горячего песка вперемешку с битым стеклом. Я зажмурился, но сквозь сомкнутые веки всё равно различал контуры предметов — тусклые, размытые, но безошибочно узнаваемые, словно веки внезапно стали полупрозрачными.
Дисплей выдал очередную порцию казённого спокойствия: «СИСТЕМА: Модификация зрительного аппарата — 27%. Формируется дополнительный спектр восприятия: инфракрасный диапазон, поляризационная чувствительность. Возможны фантомные образы в переходный период».
— Фантомные образы, — фыркнул я. — Очень удобная формулировка. Прямо как в инструкции к дешёвому виртуальному шлему: «возможны побочные эффекты, производитель ответственности не несёт».
И тут, посреди этой пытки светом и резкостью, я снова почувствовал тот самый взгляд — равнодушный, огромный, будто наблюдающий за мной откуда-то из-под собственной кожи, а не снаружи. На этот раз он не просто присутствовал — он словно изучал, как меняются мои зрачки, с тем же холодным любопытством, с каким я когда-то наблюдал за лабораторными образцами в учебке.
Вместе со зрением обострился и слух — резко, без предупреждения, будто кто-то одним щелчком выкрутил громкость всего мира на максимум. Я различил гул собственной крови в ушах, тихое потрескивание остывающей обшивки шлюпки где-то снаружи, и ещё что-то совсем далёкое — низкий, едва уловимый гул, идущий не сверху и не сбоку, а будто бы из самой земли под медбоксом. Тот самый гул, что я уже слышал на подлёте, только теперь он не казался фоновым шумом планеты. Теперь он казался дыханием чего-то огромного, к чему я неожиданно для себя оказался подключён.
— Окей, — выдавил я, чувствуя, как новый поток информации грозит просто переполнить черепную коробку. — Окей, окей. Один органчик за раз, пожалуйста. У меня тут не молодёжный фестиваль ощущений, а вообще-то медицинская процедура.
— Прекрати, — сказал я тогда вслух, не особо рассчитывая, что это поможет, но мне нужно было сказать это кому-то, даже если этот кто-то существовал только в моём перегретом сознании. — Кем бы ты ни было, дай мне спокойно подохнуть в своём собственном темпе.
Ответа, разумеется, не последовало. Только тягучая, абсолютная тишина где-то под кожей, будто наблюдатель отвернулся, потеряв интерес — или, что было куда тревожнее, просто притворился, что отвернулся.