Страница 16 из 68
Глава 6. Капсулы
Кая и Дент, словно два оживших механизма, работали без устали, их движения слились в единый танец спасения. Капсулы прибывали с безумной скоростью, одна за другой, словно мрачный конвейер судьбы. Роботы, созданные совсем для других целей, приловчились использовать уплотняемую площадку для сбора образцов, загружая скопом, словно в грузовик с мусором, все шлюпки колонизаторов. Они стягивали их ремнями и фиксировали специальными гибкими крючками, напоминая гигантских пауков, плетущих свою космическую паутину, превращая хаос в подобие порядка.
Каждые десять минут, словно по расписанию, открывалась дверь ангара, и влетала свежая порция выживших, некоторые из капсул были искорежены до неузнаваемости. Персонал станции, похожий на муравьев в разворошенном муравейнике, сортировал капсулы. Нетронутые отправлялись сразу в орбитальные отсеки, а поврежденные, с критичными жизненными показателями, направлялись в медотсек, где уже вовсю трудилась Кая, её руки были по локоть в крови и регенеративном геле.
Кая появилась на станции всего полгода назад — молоденькая фельдшер по распределению, ещё не успевшая толком запомнить, где на «Нове» находится столовая, но уже успевшая заслужить у Дента негласное прозвище «стальные нервы». Сегодня это прозвище получало проверку, о которой она явно не мечтала в свою первую неделю службы.
Дент, закатав рукава и взяв огромный топор, похожий на реликвию из древних времен, с рукоятью из черного полимера и лезвием из сверхпрочного сплава, забирался на каждую поврежденную капсулу. Упираясь ногами и с каплей пота на носу, он делал первый пробой. На руке часы критически отсчитывали оставшиеся минуты до неминуемой смерти тех, кого не успеют вытащить из капсулы, каждая цифра на дисплее казалась приговором.
— Давай, чёртова консервная банка, открывайся! — рычал Дент, замахиваясь топором, мышцы напряглись под тонкой тканью медицинской формы.
Внутри одной из капсул лежала женщина. Её глаза расширились от ужаса, когда она увидела, как человек, размахивая топором с неистовством берсерка, рубит край её убежища, стараясь разгерметизировать его. Её рот открылся в беззвучном крике, как у рыбы, выброшенной на берег.
— Кая! Райт! Сюда, быстро! — крикнул Дент, пробив первую брешь, осколки прозрачного материала разлетелись как брызги воды.
В ту же секунду Кая и Райт с остервенением впихивали куски отрезанных трубок в образовавшуюся дыру, пока та не затянулась. Это позволяло создать мост для дыхания и оперативно помогать следующему, откладывая вскрытие шлюпки на потом. Кислородные шланги шипели, поддерживая жизнь в хрупких человеческих телах.
— Дышит! Она дышит! — выкрикнула Кая, проверив женщину, прикладывая стетоскоп к её груди.
— Следующая! — скомандовал Дент, уже перепрыгивая на новую капсулу, движения отточены до автоматизма.
Со стороны это действительно выглядело как танец — жуткий, кровавый, но по-своему отточенный до автоматизма: топор, брешь, трубки, стетоскоп, снова топор. Дент не позволял себе задерживаться взглядом ни на одном лице дольше, чем требовалось для диагноза. Задержись он хоть на секунду — и вся эта отлаженная машина спасения рассыпалась бы под тяжестью того, что каждое из этих лиц принадлежало живому, перепуганному человеку, а не просто «следующей капсуле».
Где-то в грузовом секторе, среди обломков, которые ещё не успели рассортировать, одна из капсул медленно вращалась в темноте — повреждённая, с разбитым индикатором на панели, но всё ещё герметичная. Внутри неё колонист по имени Тонни пытался понять, жив он ещё или уже нет.
Разница, признаться, ощущалась не так очевидно, как хотелось бы.
Тьма и пустота вакуума снаружи поглощали его сознание, паразитируя в его мыслях и играя на желании к жизни. В последний раз опустив глаза, он увидел поблескивающий искореженный кусок металла, торчащий из его правого бока, словно инопланетный паразит, пьющий его кровь.
Когда он очнулся от боли, то не мог понять, что происходит. Часть разрушенного корабля, точно двустволка, нашпигованная картечью, начала разлетаться и пробивать капсулы. Шипение оглушило его, а в ушах зазвенело от резкой декомпрессии.
— Помогите! Кто-нибудь! — закричал Тонни, ощущая боль и безысходность. Он чувствовал себя парализованным инвалидом, неспособным двигаться, прикованным к своему металлическому гробу.
Материал капсулы, сделанный из подвижных слоев, при разгерметизации превращался в жидкую субстанцию, забивая и герметизируя пробоину. Всего несколько секунд потребовалось, чтобы давление в капсуле стабилизировалось, словно рана, затягивающаяся на глазах.
Тонни задыхался, но не от нехватки воздуха, а от паники, которая парализовала его тело и сковывала легкие. Мелкими дыхательными глотками он постепенно смог освободиться от паралича и повернуть голову, каждое движение отдавалось острой болью.
— Я тоже так умру, — эта мысль, словно ядовитая змея, вползла в его сознание и свернулась там, отравляя каждый уголок разума своим смертоносным ядом.
Он снова попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Каждое движение вызывало новую волну агонии, заставляя его кричать. Его крик, полный отчаяния и боли, растворялся в безжалостной тишине космоса, не находя отклика, подобно молитве, обращенной к глухим богам.
— Нет! Нет! Я не хочу умирать! — его голос, хриплый и надломленный, звучал чуждо даже для него самого. Тонни бился в своем металлическом гробу, как пойманная птица, не обращая внимания на боль от впившегося в бок обломка, каждое движение усугубляло рану.
Его взгляд стал диким, почти безумным. Зрачки расширились, поглощая радужку, словно черные дыры, затягивающие остатки разума. В глазах плескался первобытный страх, смешанный с яростью обреченного, как у загнанного в угол животного.
— Ну помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста! — кричал он в пустоту, зная, что никто не услышит. Его пальцы царапали гладкую поверхность капсулы, оставляя кровавые следы, ногти ломались о прочный материал.
Где-то на самой грани угасающего сознания Тонни мелькнула совершенно неуместная, почти абсурдная мысль: он ведь так и не успел распаковать чемодан. Тот самый, с любимой курткой отца и парой фотографий, которые он всё откладывал переснять в цифру. Мысль казалась до смешного мелкой на фоне того, что происходило с его телом, и именно поэтому цеплялась крепче всего — куда легче горевать о забытом чемодане, чем всерьёз осознавать, что умираешь.