Страница 46 из 84
Глава 20. Память дерева
Глава 20. Память дерева
Сгоревшая книга молчит. Дерево, если его не бросили в ту же печь, иногда оказывается разговорчивее людей.
Утром Гордей привёз из третьего цеха шесть сборочных форм. Они выглядели как грубые деревянные туловища без голов и рук. На таких болванках мастера подгоняли внутренние рамы кукол: прикладывали пластины, отмечали отверстия, проверяли, не цепляет ли пружина корпус.
- Книги заказов забрали до опечатывания, - сказал Гордей. - Ящики с бумагами вынесли через угольный двор. А формы никому не понадобились.
Он поставил последнюю болванку на стол малой мастерской. По бокам шли тёмные следы от латунных скоб, на груди остались проколы разной глубины.
Фаддей уже собирал фонограф у окна. Арсений присутствовал под надзором чиновника, хотя формально не мог участвовать в делах мануфактуры. Корнев назвал это домашним осмотром улик. Всеслав назвал бы нарушением, но его не пригласили.
Я провела ногтем по нижнему краю первой формы.
- Здесь насечки.
Гордей наклонился. В древесине виднелись две короткие линии, затем промежуток и ещё четыре.
- Мастера часто отмечают размер, - сказал он.
- Не так. Размер ставят на торце, чтобы видеть в стойке. Эти метки скрываются под корпусом.
Фаддей подошёл с увеличительным стеклом.
- Эвлалия помечала серии, когда не доверяла накладным.
- Ты знал? - спросила я.
- Видел на театральных куклах. Одна черта означала обычный корпус. Две рядом - двойную стенку для дополнительного механизма.
Арсений взял вторую форму.
- Здесь три пары.
- Не три пары, - сказал Фаддей. - Две пары и номер заказа между ними.
Они одновременно потянулись к стеклу. Мила была права: пользой мужчины тоже умели соревноваться, только делали это с более серьёзными лицами.
Я разложила формы по размеру и срисовала насечки. Правая рука быстро устала, поэтому карандаш держала левой, не касаясь ожога основанием ладони. Буквы выходили кривыми. Фаддей молча переворачивал болванки, Арсений записывал цифры в чистую таблицу.
На четырёх формах повторялся знак двойного корпуса. Рядом стояли номера: семнадцать, двадцать один, двадцать один снова, тридцать четыре.
- Почему один номер дважды? - спросил Корнев.
- Два одинаковых корпуса в одной партии, - предположил Гордей.
- Или оригинал и замена, - сказала я.
Фаддей нашёл на торце едва заметную букву «Р» с раздвоенным хвостом.
- Реле, - произнёс Гордей. - Мы получали списанные железнодорожные реле для пружин и контактов. Дешёвый металл, но хорошая медь. Партии отмечали буквой.
Арсений сверился с сохранившимся складским перечнем.
- Номер двадцать один проходил как двести реле с северной ветки. После разборки из них должны были сделать заводные птицы для лечебниц.
- А сделали двойные корпуса, - сказала я.
- Не обязательно все, - возразил Корнев. - Насечки доказывают намерение мастера. Не содержимое отправленных ящиков.
Я подняла форму к свету. На внутренней выемке сохранилась белая крошка.
- Мел.
Гордей потёр её пальцем.
- В цехе мы пользуемся красным разметочным порошком. Белым маркируют лечебные учреждения.
Арсений нашёл в перечне получателя.
- Лечебница Леокадии Ордынцевой. Благотворительная партия.
Имя было мне знакомо. Леокадия осматривала Милу после взрыва вместе с Марком, а позже спорила с ним о состоянии нерва. Руфина состояла попечительницей её лечебницы.
- Едем туда, - сказала я.
Чиновник у двери кашлянул.
- Князю запрещено покидать дом.
- Я помню, - ответил Арсений.
Он произнёс это без раздражения, что было хуже.
Корнев решил взять меня, Фаддея и Гордея. Перед отъездом Арсений передал мне таблицу.
- Не входите на склад без управления.
- Это просьба или приказ?
- Просьба.
Я взяла лист.
- Учитесь быстро.
- Учитель настойчивый.
Наши пальцы коснулись бумаги с разных сторон. Он отпустил первым.
Лечебница Ордынцевой занимала светлый каменный дом на окраине города. Во дворе дети в одинаковых серых пальто катали обруч. При виде закрытого экипажа они остановились, но Леокадия вышла навстречу прежде, чем служитель успел нас объявить.
Она была высокой женщиной лет пятидесяти, с коротко остриженными седыми волосами и руками, испачканными фиолетовыми чернилами.
- Если вы привезли ещё одну комиссию, оставьте её в экипаже, - сказала она Корневу. - Прошлая перепутала операционную с кладовой и опечатала бинты.
- Нам нужны записи о благотворительных игрушках, - ответил он.
- Тогда вы ошиблись дверью меньше.
В кабинете Леокадия выслушала объяснение, не перебивая. Когда Гордей упомянул двойные корпуса, она сняла очки.
- Вы хотите сказать, что через мою лечебницу провозили механизмы для бомб?
- Хотим проверить, - сказала я. - Игрушки могли подменить после вашего осмотра.
- Или до него.
Она встала.
- Я не позволю защищать моё имя догадками. Пойдёмте в архив.
Архив находился в подвале рядом с прачечной. Там было тепло, пахло крахмалом и влажной бумагой. Леокадия сама нашла книгу поступлений за нужный месяц.
В ней числились четыре ящика заводных птиц и кукол. Их приняли, осмотрели внешне, затем отправили на благотворительный железнодорожный склад для распределения по школам и приютам.
- Вскрывали корпуса? - спросила я.
- Нет. Проверяли, нет ли острых краёв, отслаивающейся краски и мелких деталей. Мы не разбираем каждую игрушку.
- Кто доставлял?
Леокадия провела пальцем по строке.
- Мануфактура Дымарских. Принимала старшая сестра. На следующий день я подписала акт.
- А увозили?
- Депо попечительского общества княгини Руфины. Здесь должна быть отдельная накладная.
Накладной на месте не оказалось.
Мы просмотрели соседние папки. Фаддей нашёл её под другим месяцем. Бумага была сложена дважды, в левом углу виднелось масляное пятно.
При отправке из лечебницы стояли четыре ящика. На железнодорожный склад прибыли тоже четыре, но их вес изменился. Два стали легче, один тяжелее почти на пуд.
- Может быть ошибка весов, - сказал Корнев.
- Три разных изменения в одной партии? - спросила Леокадия. - Тогда на складе вместо весов стоял пьяный медведь.
Гордей показал на номера пломб.
- Эти ставили в лечебнице?
- Да. У нас знак чаши со змеёй.
На двух ящиках номера совпадали. На других вместо чаши в накладной значилась звезда благотворительного депо.