Страница 1 из 84
Глава 1. Птица считает до десяти
Глава 1. Птица считает до десяти
Первым вернулся звук.
Не боль, не свет и даже не страх. Частый металлический треск, от которого у меня свело зубы. Так трещит аккумуляторный блок, когда внутри одна за другой лопаются перегретые ячейки.
- Лида, на пол! - крикнула я.
Мой голос утонул в грохоте. Стеллаж качнулся, белые коробки посыпались на верстак. Молодая стажёрка застыла у двери, прижимая к груди только что распечатанный привод для протеза. Я успела толкнуть её в коридор. Потом воздух стал горячим, на меня полетела тяжёлая металлическая рама, и мастерская погасла.
Вместо пола под щекой оказалось что-то деревянное и липкое.
Я открыла глаза.
Надо мной ходил ходуном низкий дощатый потолок. Пахло мокрой шерстью, немытыми телами и старой соломой. Колёса под полом попадали в рытвины, вся тесная коробка подпрыгивала, а люди вокруг ругались вполголоса.
Никаких стеллажей. Никакой пожарной сигнализации.
Я лежала на боку между двумя женщинами в одинаковых серых платьях. Одна спала, привалившись лбом к решётке. У второй была разбита губа и выбрита половина головы. На её щиколотках звякала короткая цепь.
Я подняла руки. Железные браслеты охватывали запястья, соединённые звеньями толщиной с мизинец.
- Только очнулась, уже любуется, - сказала женщина с разбитой губой. - Не снимутся. До самой Нерчинской дороги не снимутся.
Я села слишком резко. Мир качнулся отдельно от фургона, к горлу подступила тошнота. Пальцы были длиннее моих, ладони уже. На костяшках темнели старые ожоги, под ногтями въелась чёрная полировальная паста. Такие руки не копали землю и не стирали бельё. Они годами держали тонкий инструмент.
Я перевернула ладони.
На внутренней стороне левого большого пальца белел короткий шрам от резца. Правый указательный палец был чуть сплющен у ногтя, как бывает у людей, которые придерживают мелкие детали, пока работают надфилем.
Руки мастера. Только не мои.
Последнее, что принадлежало мне наверняка, было лицом перепуганной Лиды в дверном проёме. Она успела упасть. Кажется, успела.
- Какой сейчас год? - спросила я.
Женщина хрипло рассмеялась.
- Каторга тебе теперь круглый год.
- Имя моё знаете?
Смех оборвался. Она отодвинулась, насколько позволяла набитая людьми скамья.
- Эвлалия Ратникова. Будто сама забыла.
Имя ничего во мне не отозвало. Ни картинки, ни голоса, ни ощущения узнавания.
- За что меня осудили?
Теперь смотрели уже все, кто не спал.
Старуха у дальней стены перекрестилась. Женщина с бритой головой наклонилась ко мне и дохнула кислым капустным духом.
- За княжеского брата. За девчонку его. Куклу свою помнишь, мастерица? Красивую такую, в белом платьице. Она как плясать начала, так полкомнаты и вынесла.
Фургон снова подбросило. Я ударилась плечом о стену и почти не почувствовала боли.
Кукла. Взрыв. Княжеский брат.
Чужое имя не принесло воспоминаний, зато профессия во мне отозвалась мгновенно. Я посмотрела на свои руки ещё раз. Тонкие мозоли лежали именно там, где упирается рукоять миниатюрной отвёртки. Эвлалия Ратникова действительно делала механизмы.
Я же делала другие. Ортезы для людей после инсульта, тяги для кистей, тренировочные захваты, протезные узлы. Двадцать семь лет объясняла заказчикам, что механизм не думает и не прощает неточности. Он лишь выполняет заложенное движение.
Если кукла взорвалась, кто-то заложил в неё такое движение.
- Приехали! - рявкнули снаружи.
Фургон затормозил. Засов отодвинули, внутрь хлынул холодный воздух. Конвойный в тёмной шинели приказал выходить по одной.
Меня толкнули к дверям. Ноги подогнулись, когда я ступила на землю. Тело было моложе моего прежнего, но несколько дней, а может, недель тюремной пищи сделали своё. Подол серого платья мешал шагать, тяжёлые ботинки натирали пятки.
Мы находились на товарной станции. Под стеклянным навесом шипел чёрный паровоз. Носильщики катили тележки, конторщики бегали с бумагами, у пакгаузов громоздились ящики. На вывеске над кассами значилось: «Ладоградская Николаевская железная дорога».
- Арестанток к стене! - приказал старший конвоя. - Начальство обоз проверяет. Не хватало ещё с благотворительными ящиками вас перемешать.
Нас выстроили у кирпичной стены пакгауза. В десяти шагах несколько девочек в одинаковых синих пальто разбирали игрушки. Приютские воспитанницы, поняла я по круглым медным жетонам на воротниках. Пожилая наставница отмечала содержимое ящиков, а чиновник в меховой фуражке сверял номера с накладной.
- Эти пойдут в Рождественский приют, - объясняла молодая дама в форме благотворительного общества. - Птицы поют после трёх оборотов ключа. Не больше трёх, дети могут сорвать пружину.
Одна девочка уже держала на ладони латунного снегиря. Игрушка была размером с чайник, с красной эмалевой грудкой и тонкими стальными лапами. Девочка повернула ключ.
Внутри щёлкнул храповик.
Я невольно сосчитала зубцы.
Один. Второй. Третий.
Снегирь взмахнул крыльями, открыл клюв и издал чистую свистящую трель. Остальные девочки захлопали.
Потом песенка закончилась, а щелчки продолжились.
Тише. Реже. Не в такт основному механизму.
Я выпрямилась.
- Уберите игрушку от ребёнка.
Конвойный даже не повернул головы.
Щелчок.
Пауза.
Ещё щелчок.
Это был не сбег музыкального механизма. Отдельный ход, которому крылья и свисток не требовались. Он работал медленно, с равными промежутками. С каждым ударом натяжение пружины менялось, и звук становился немного выше.
- Эй! В синем пальто! Поставь птицу на землю!
Девочка прижала снегиря к груди. Наставница возмущённо посмотрела в мою сторону.
- Арестантка, молчать! - Конвойный ткнул меня прикладом между лопаток.
Я качнулась, но не отвела взгляда от птицы.
- Внутри второй механизм, - сказала я. - Отдельный от музыкального. Он уже запущен.
- И что с того? - буркнул конвойный.
- Скорее всего, в конце хода боёк ударит по капсюлю.
Он наконец посмотрел на меня.
- По чему?
Я не знала, существовало ли здесь нужное слово в нужном значении. Пришлось объяснять проще.
- Птица взорвётся.
Наставница услышала и заслонила девочек собой.
- Что за мерзкие шутки?
Старший конвоя шагнул ко мне. На его лице появилось выражение человека, которому доставили неприятность, хотя он аккуратно упаковал её в кандалы.
- Ратникова, за старое взялась?