Страница 17 из 84
Глава 7. Женщина, которую я должен ненавидеть
Глава 7. Женщина, которую я должен ненавидеть
(Арсений)
Три ноты я знал.
Феликс насвистывал их, когда хотел, чтобы я вошёл в мастерскую без слуг. В детстве так звал меня на чердак. Позже, когда у каждого появились собственные ключи и секреты, привычка осталась.
Деревянная лиса не могла помнить брата.
Я поднял игрушку с ковра. Пружина была разряжена, ключ лежал в запертом ящике. Внутренние колёса не двигались.
- Её нужно разобрать, - сказала Ратникова.
Милолика прижала повреждённую руку к груди.
- Вы обещали без меня не разбирать.
- И не буду. Утром, при тебе.
- Сейчас.
- Сейчас ты устала, - вмешался я.
Дочь посмотрела на меня с таким выражением, будто я лично придумал усталость, чтобы лишить её голоса.
- Папа опять решает.
Ратникова промолчала. Это раздражало сильнее, чем если бы она немедленно поддержала Милу.
- Хорошо, - сказал я. - Осмотрим внешний привод сейчас. Внутренний корпус утром.
Мила кивнула. Неонила зажгла ещё две лампы. Мы сняли панель хвоста и увидели обычный музыкальный валик. Три дополнительных штифта стояли отдельно от основной мелодии. Они были утоплены в древесину и не задевали гребёнку при нормальном движении.
- Что заставило их подняться? - спросил я.
Ратникова провела пальцем по оси.
- Отложенный кулачок. Очень медленный. Его могли взвести раньше, а сработал он после нескольких обычных запусков.
- Взрывателя нет?
- Снаружи нет. Пока больше не скажу.
Милолика забрала лису и положила рядом с кроватью. Я хотел возразить. Потом увидел на столике журнал и написанную собственной рукой строку: «Отец вмешался до сообщения результата».
- Охранник останется за дверью, - сказал я. - Лису не заводить.
- Ключ у Неонилы.
- Я знаю.
- Тогда зачем повторять?
У десятилетнего ребёнка не должно быть такого таланта находить слабое место приказа.
Я вышел последним.
Спать не получилось.
В кабинете лежала копия приговора Эвлалии Ратниковой. Я знал документ почти наизусть. Сто восемьдесят семь страниц показаний, экспертиз, описей и фотографий. Подпись мастерицы на чертеже. Её деньги. Её попытка бежать. Её руки, которые поставили балерину перед Милоликой.
На суде она выглядела иначе.
Эвлалия плакала, кричала, пыталась ударить конвойного. Потом впадала в неподвижность и отвечала детским голосом. В последний день объявила себя святой и рвала зубами бумагу. Врач назвал это притворством, вызванным страхом наказания.
Женщина в моём доме не притворялась слабой.
Она признала собственную ошибку с тягой. Не спрятала совпадение почерка. Не обещала вернуть Милолике руку. Спасла детей на станции, хотя могла промолчать и уехать из Ладограда прежде, чем кто-либо проверил бы ящики.
Либо передо мной находился другой человек, как она утверждала, либо Эвлалия Ратникова была лучшей актрисой, чем допускал суд.
Оба варианта мне не нравились.
Утром я остановился в коридоре мастерской. В двери Феликс когда-то заказал широкое стеклянное окно, чтобы наблюдать испытания реле из соседней комнаты. Теперь за стеклом работала Ратникова.
Она не знала, что я пришёл.
Милолика сидела напротив. Ортез лежал рядом. На столе стояли деревянная лиса и ткань с пуговицами. Ратникова не касалась ребёнка. Она показывала движение на собственной руке, затем ждала.
Мила пробовала. Ошибалась. Сердилась. Пробовала иначе.
Никаких восторженных похвал. Никаких уверений, что девочка удивительная и особенная. Когда получалось, Ратникова отмечала результат в журнале. Когда не получалось, меняла положение предмета.
Так работали хорошие мастера в цехе. Они не сердились на металл за несоответствие чертежу. Сначала проверяли чертёж.
Я вспомнил обломки балерины под ладонями. Феликс лежал у окна, тяжёлый и нелепо расслабленный. Я поднял его, приказал вызвать врачей, хотя часть затылка была разбита и врач уже ничем не мог помочь. На рукаве брата зацепилась белая фарфоровая ладонь.
Милолика кричала за моей спиной.
В тот день я пообещал, что Ратникова ответит.
Обещание помогло пережить похороны, операцию, первую ночь, когда Мила проснулась от музыки в голове. Теперь каждый новый факт словно отвинчивал от этого обещания по одному креплению.
Дверь кабинета открылась. Корнев вошёл без доклада, снял промокшую фуражку и положил на стол папку.
- Пластина из снегиря изготовлена у вас.
- В каком цехе?
- В третьем. Партия малых креплений для сигнальных реле. Два месяца назад списана из-за ошибки закалки.
- Кто имел доступ?
- Пятьдесят семь рабочих, четыре мастера, кладовщик, контролёры и все, кто получал списанный металл после переплавки.
- Значит, клеймо бесполезно.
- Оно доказывает путь детали до определённой точки. Это не бесполезно, просто неудобно.
Корнев раскрыл список. Среди получателей стояла мастерская Ратниковой. Ниже театр, училище механиков и ещё девять мелких производств.
- Винт? - спросил я.
- Не нашли. Крюк спустили через вытяжку из пустой гардеробной второго этажа. Дверь туда не запиралась. В доме в это время находились сорок три человека.
- Сократите круг.
- Разумеется. А пока не трогайте подозреваемых и не увольняйте слуг.
Он посмотрел через стекло на Ратникову.
- Наблюдаете?
- Контролирую.
- С удобного расстояния.
Я закрыл шторку.
- Что с лисой?
- Внешний механизм безопасен. Внутренний вскроют сегодня при Милолике.
Корнев сел и вынул из папки фотографию Эвлалии до ареста. На снимке она стояла у своей лавки. Тёмные волосы убраны высоко, руки испачканы краской. Взгляд прямой, почти вызывающий.
То же лицо. И всё же не то.
- Эксперт по почерку сравнил новые записи, - сказал следователь. - Основные движения совпадают. Наклон изменился. Словарь, построение фраз, мелкие привычки письма другие.
- Вы допускаете её историю?
- Я допускаю черепную травму, расстройство личности и тщательно подготовленный обман. Переселение душ в мои служебные обязанности не входит.
- В мои тоже.
- Однако вы оставили её рядом с дочерью.
- Под наблюдением врача.
- И смотрите через стекло.
Я не ответил.
К полудню приехала мать.